Мария не стала спорить и лишь сделала вид, будто так и нужно. Она медленно перелистывала меню, хотя выбирать уже было нечего, а Андрей тем временем уверенно рассуждал о будущем: говорил, что собирается развивать дело, присматривается к участку за городом и давно думает о собственном доме.
— Для семьи, — произнёс он и посмотрел ей прямо в глаза, без малейшей неловкости. — Я хочу семью, Мария. Уже пора.
Во второй раз они встретились в парке. Начало октября уже чувствовалось во всём: под подошвами ломко шуршала листва, воздух пах влажной корой, сырой землёй и холодом, который только подбирался к городу. Андрей рассказывал о своём детстве в Полтаве, о школьных годах, о приятелях. Говорил живо, с подробностями, так что картины будто сами возникали перед глазами. Но странным образом каждая история приходила к одному и тому же финалу — к его победе. Он отлично учился. Побеждал на олимпиадах. Раньше всех одноклассников начал собственное дело.
Мария шла рядом, слушала и вдруг ощутила в груди едва заметное покалывание. Это было не волнение и не радость. Чувство оказалось другим, более холодным. Она не сразу нашла ему название, но потом слово всплыло само: настороженность.
— А промахи у тебя случались? — спросила она, когда Андрей ненадолго замолчал. — Ну, неудачи, ошибки?
Он коротко усмехнулся, будто вопрос был слишком простым.
— А у кого их не бывает? Просто я не вижу смысла ныть. Что было, то прошло. Прошлое всё равно не перепишешь.
В третий раз Андрей пригласил её к себе на ужин. Квартира действительно соответствовала тому, что раньше рассказывала сваха: две комнаты, много воздуха, чистота, новая мебель, ни одной лишней вещи. Но на стенах не было фотографий. Совсем. Пока Андрей занимался на кухне и разогревал еду, Мария прошлась по гостиной, заглянула в прихожую, потом в кухню. Ни рамки на полке, ни снимка из поездки, прикреплённого магнитом к холодильнику, ни старой открытки, случайно оставшейся на виду.
Жилище казалось безупречно вымытым листом бумаги. Белым, ровным, но пустым — без единой строчки.
Андрей поставил на стол тарелки: запечённая курица, рис, овощи. Всё было разложено аккуратно, почти демонстративно, словно для фотографии в кулинарном блоге. Он сел напротив и снова улыбнулся — той самой улыбкой, ровной и безукоризненной, будто она была заранее отрепетирована.
Мария ела молча. Курица получилась мягкой и вкусной, рис — немного пересоленным. На кухне негромко, равномерно гудел холодильник, и в этом однообразном звуке было что-то убаюкивающее. Она поймала себя на мысли, что, возможно, зря придирается. Может быть, и правда бывают такие мужчины: собранные, чистоплотные, аккуратные, без старых фотографий на стенах и без случайных следов прошлого.
— Ты была замужем? — вдруг спросил Андрей, не поднимая глаз. Он в это время намазывал масло на ломтик хлеба.
— Нет, — ответила Мария. — А ты?
Возникла пауза. Крошечная, всего секунда или чуть больше. Но нож остановился на хлебной корке.
— Нет, — сказал он наконец. — Не случилось.
И снова провёл ножом по хлебу, распределяя масло тонким, идеально ровным слоем.
Мария невольно посмотрела на его левую руку. Светлая полоска на безымянном пальце никуда не исчезла. Тонкая, бледная, почти незаметная — как след от пореза бумагой. Она ничего не сказала, но отметила это про себя.
С матерью Мария разговаривала по телефону почти каждый вечер. Не потому, что ей всегда хотелось звонить, а потому что, стоило ей забыть, Ирина Павловна набирала сама.
— Ну что там Андрей? — в голосе матери звенело нетерпение. — Как он тебе?
— Нормально. Встречаемся.
— Опять «нормально»! Ты это слово с детства вместо ответа используешь. Что он говорит? Какие у него намерения? Предложение уже делал?
— Мам, прошло всего две недели.
— Твой отец мне через десять дней предложение сделал. И ничего, жили же.
Мария прикусила губу. Брак матери и отца действительно продержался больше десяти лет. А потом отец ушёл. В обычный четверг утром он собрал чемодан, пока Мария была в школе, и больше не вернулся. Ирина Павловна почти никогда не вспоминала тот день и дочери вспоминать не позволяла. Будто эти годы можно было стереть, как неудачную фразу с классной доски.
— Я просто хочу, чтобы у тебя всё сложилось иначе, — уже тише произнесла мать. — Ты ведь понимаешь?
Мария понимала. И именно в этом была самая тяжёлая часть: она понимала слишком хорошо.
Ольга Сергеевна позвонила сама. Такое случалось редко — обычно тётя просто приезжала без долгих предупреждений.
— Загляни ко мне в субботу, — сказала она. — Пирогов напеку. С капустой, твоих любимых.
Мария пришла. В квартире у тёти пахло дрожжевым тестом, тёплой капустой и ещё чем-то неуловимым, что с детства ассоциировалось у неё с защищённостью. Может быть, это был запах старых книг в шкафу. А может, деревянных полов, натёртых мастикой до приглушённого матового блеска.
Ольга Сергеевна заварила чай с мятой и разлила его по чашкам. Мария сидела за круглым столом, накрытым скатертью с вышитыми васильками, и ждала. Тётя никогда не звала её просто ради пирогов. За угощением почти всегда скрывался другой разговор.
— Расскажи мне об Андрее, — попросила Ольга Сергеевна.
Мария неопределённо повела плечом.
— Нормальный мужчина. Вежливый. Работает. Квартира есть.
— Это мне Светлана уже пересказала, — спокойно заметила тётя. — А мне важно, что видишь ты.
Мария замолчала. Отломила кусочек пирога, отправила в рот. Капуста была такой, как она любила: мягкая, чуть сладковатая, с лёгким укропным привкусом. Она жевала медленно, выигрывая время и подбирая слова.
— Он кажется мне слишком безупречным, — наконец сказала она. — Понимаешь? Словно исполняет хорошо выученную роль. У него всё гладко, правильно, красиво. Но стоит мне спросить о прошлом — он сразу уходит в сторону. Шутит, меняет тему, отвечает общими словами. А у него дома нет ни одной фотографии. Вообще ни одной.
Ольга Сергеевна поставила чашку на блюдце очень осторожно, почти бесшумно.
— Он был женат?
— Говорит, что нет.
— А ты ему веришь?
Мария подняла взгляд. Тётя смотрела на неё без укора и без давления. Просто ждала ответа — так терпеливо, как ждут, пока поднимется тесто.
— Не знаю, — едва слышно призналась Мария. — У него на пальце след. Там, где носят кольцо. Полоска светлая, тонкая, но её видно.
Ольга Сергеевна медленно кивнула.
— Я заметила её в первый же вечер.
Наступила тишина. Настенные часы качнули маятником, и звук получился таким отчётливым, будто время стучало не в корпус часов, а прямо по рёбрам.
— Тёть Оль, ты думаешь, он обманывает?
Ольга Сергеевна ответила не сразу. Она поднялась, подошла к буфету, на несколько секунд остановилась перед стеклянными дверцами, потом вернулась и снова села за стол.
— Я тебе кое-что расскажу, — сказала она. — О себе.
Замуж она вышла в двадцать три года. Его звали Максим. Он был красивым, обходительным, приехал из другого города и всем представился холостяком. Мать Ольги Сергеевны была от него в восторге, подруги завидовали. Максим умел ухаживать: приносил цветы, говорил именно те слова, которые женщине хочется услышать, и всегда выбирал для этого самый подходящий момент.
Через полгода после свадьбы Ольга Сергеевна нашла в кармане его куртки конверт. Помятый, с незнакомым обратным адресом. Внутри лежала фотография девочки лет четырёх. На обороте неровным детским почерком было выведено: «Папочке от Алины».
Максим признался не сразу. Сначала сказал, что это племянница. Потом придумал историю о бывшей знакомой, которая якобы родила ребёнка без его ведома. И только когда Ольга Сергеевна молча положила фотографию перед ним на стол и села напротив, скрестив руки, он рассказал правду. У него была жена в Черкассах. И дочь. И официально развод он так и не оформил.
Ольга Сергеевна не кричала. Она сидела на кухне их старой общей квартиры и смотрела на лицо девочки на снимке. Та улыбалась широко, по-детски открыто, с щербинкой между зубами, и была похожа на Максима настолько явно, что не заметить этого мог только человек, который сам не хотел видеть.
Процесс признания брака недействительным тянулся восемь месяцев. За это время Ольга Сергеевна выучила множество юридических слов, которые потом больше ни разу в жизни ей не понадобились.
— Знаешь, что ранило сильнее всего? — спросила она. Голос у неё оставался ровным, без дрожи, будто речь шла о ком-то другом и о событиях очень давних. — Не сам факт, что он был женат. А то, что все вокруг твердили: «Ну откуда ты могла знать?» А я могла. Знаки были. Он ни разу не показывал мне документы. Говорил, что старый паспорт потерял. А в новом всё было чисто: никаких отметок, никаких следов.
Мария слушала, держа в руке кусок пирога. Он уже остыл, и масло на румяной корочке застыло маленькими блестящими каплями.
— Тёть Оль…
— Документы, — перебила Ольга Сергеевна негромко. — В старых паспортных книжечках ставили отметки о браке. Если человек такую книжечку «терял» и получал новый документ, прежних отметок там уже могло не оказаться. Но тот, кому нечего прятать, не теряет паспорт как раз перед новым знакомством.
Она посмотрела на племянницу прямо. Глаза у неё были серые, прохладные, как зимнее небо над городом.
— Попроси его показать паспорт или документ, где всё это можно проверить. Если там всё чисто и он не станет выкручиваться, я первая признаю, что ошиблась. Но если начнёт уходить от ответа…
— Это как-то неловко, — тихо сказала Мария. — Будто я заранее ему не доверяю.
— Ты и не доверяешь, — спокойно ответила тётя. — И правильно. Доверие за две недели не возникает. Его собирают постепенно, по кирпичику. А первый кирпич называется правдой.
Прошла ещё неделя.
Мария так и не спросила Андрея о документах. Она даже старалась выбросить из головы разговор с тётей и списать собственную тревогу на излишнюю впечатлительность.
