В одном пакете лежали творог, гречневая крупа и то самое ореховое печенье, которое особенно любил племянник Матвей. Во втором она несла курицу, стиральный порошок и пачку носков для Дмитрия: брат снова ходил в протёртых, а на все замечания только отмахивался и говорил, что всё никак не выберется купить новые.
На первом этаже Анастасия невольно задержала взгляд на соседском окне. Там сияла новая люстра — прозрачная, хрустальная, нарядная. Почти такая же, как та, которую она недавно рассматривала в каталоге, а потом быстро закрыла страницу: деньги были нужнее для другого. Разумеется, не для неё самой. Матвею надо было оплатить секцию плавания, а люстра… люстра могла подождать. Это ведь просто красивая вещь, без которой легко обойтись.
На втором этаже её остановила Ирина из седьмой квартиры. По привычке спросила, как жизнь. Анастасия улыбнулась, ответила, что всё нормально: работа, хлопоты, дел хватает. И тут же вежливо поинтересовалась, как у самой Ирины дела. Она заранее знала, что та сейчас заведёт разговор о муже и зарплате, потому что говорила об этом почти каждый раз. Так и вышло.
Анастасия слушала, кивала в нужных местах, а сама вдруг вспомнила, что давно не звонила подруге в Киеве. Та всё никак не могла понять, почему Анастасия не приехала в отпуск, хотя собиралась. Анастасия так и не нашла в себе сил признаться: отложенные деньги ушли на новый холодильник для брата Дмитрия.
За пять лет этот подъезд стал ей знаком до мельчайших подробностей. Она знала каждую трещинку на стене, каждый скол на перилах. На третьем этаже почти всегда тянуло чем-то жареным. На четвёртом кто-то постоянно докуривал у окна и бросал окурки прямо в горшок с цветком. А коврик перед дверью Дмитрия и Светланы неизменно оказывался сдвинутым набок, словно по нему только топтались, но ноги вытирать никто не собирался.
Анастасия наклонилась и носком туфли вернула половик на место. Сделала это машинально — так же, как много лет машинально поправляла здесь всё, что казалось ей неправильным. На третьей площадке она остановилась всего на минуту, чтобы удобнее перехватить пакеты. Руки ныли от тяжести, но эта боль не раздражала. В ней даже было что-то деловое, почти приятное: будто несёшь не просто продукты, а что-то действительно нужное, без чего там, за дверью, снова не справятся.
Ключ от квартиры у неё был свой. Дмитрий когда-то сам вручил его ей, чтобы она могла заносить покупки, если их с женой не окажется дома. Анастасия вставила ключ в замочную скважину, но повернуть не успела. За дверью раздались голоса. Один — женский — звучал так резко и высоко, что она сразу поняла: при ней Светлана никогда так не разговаривала.
— Я больше так не могу, Дмитрий, — произнесла невестка. — Я прихожу на собственную кухню, а там уже всё стоит иначе. Крупы разложены по банкам, полотенце висит другое. Такое чувство, будто квартира принадлежит ей, а мы тут просто временно поселились!
Анастасия застыла, не вынимая ключа. Пакеты больно оттягивали пальцы вниз, но она почему-то не поставила их на пол.
— Она же помочь старается, — устало отозвался Дмитрий. — Зачем ты опять начинаешь?
— Помочь? — Светлана произнесла это слово так, будто оно было горьким. — Помощь бывает тогда, когда её просят. А это уже не помощь, Дмитрий, это поводок. Она даёт нам деньги, а потом следит, на что мы их потратили. Матвею кроссовки выбрали не такие — она тут же губы поджала. Я летом хотела поехать к морю, а она мне: зачем вам отдых, вы ещё за холодильник не рассчитались. Мы взрослые люди! Ей сорок три года, у неё нет ни мужа, ни детей, вот она и проживает нашу жизнь вместо своей.
Анастасия ощутила, как холодный металл ключа врезается в ладонь. Холодильник. Сорок три. Вместо своей жизни. Она медленно прислонилась спиной к дверному косяку и постаралась не издать ни звука.
Из квартиры доносились самые обычные домашние шумы: ложка звякнула о чашку, потом Дмитрий тяжело вздохнул.
— Послушай, она ведь и правда нам как вторая мать, — сказал он, но в его голосе что-то дрогнуло. Фраза прозвучала неуверенно, словно он сам уже не до конца верил в то, что произносит.
— Это её беда, что она ничего не построила для себя, — продолжила Светлана. Теперь в её голосе Анастасия услышала не только раздражение, но и усталую, давно накопившуюся боль. — Но нас не надо втягивать в эту пустоту. Я не просила её жить жизнью нашей семьи.
Дмитрий долго молчал. Анастасия стояла за дверью и ждала, что сейчас он скажет то же, что всегда говорил ей в лицо: что она молодец, что без неё они бы давно пропали, что она для них почти как мать. Она ждала, что брат хотя бы сейчас встанет на её сторону.
— А что я могу сделать? — наконец проговорил Дмитрий. В его голосе не было злости; он звучал вяло, по-домашнему, как человек, которому надоело что-либо объяснять. — Откажусь? Она ведь тогда с ума сойдёт. У неё, кроме нас, никого нет. Мать умерла, с этой своей работы она через пять лет вылетит, нормальных подруг почти не осталось. Вот и держится за нас. Пусть возит продукты, мне-то что, жалко этой гречки? Ей так проще. Ходит и ходит.
Последние слова прозвучали не просто утомлённо — в них проступило что-то холодное и почти равнодушное.
