Теперь каждая из них всплывала в памяти иначе — будто знакомый до последней трещины подъезд вдруг отразился в кривом зеркале и показал совсем другую сторону.
Она вспомнила, как Светлана почти всегда исчезала из кухни сразу же, стоило Анастасии переступить порог. Уходила поспешно, не глядя в глаза, не задерживаясь даже на короткое «посиди». То Матвея нужно было уложить, то ванну срочно отмыть, то находилось ещё какое-нибудь неотложное дело. Раньше Анастасия принимала это за усталость, за бытовую суету, за неловкость. Теперь же в этих уходах вдруг проступил совсем иной смысл.
Однажды, года два назад, она приехала не в субботу, а в пятницу, раньше обычного. И застала Светлану в гостиной: та сидела на диване с журналом в руках. Просто сидела. Не мыла, не готовила, не разбирала детские вещи, не спешила. Светлана вскочила так резко, словно её уличили в чём-то постыдном, и сразу начала сбивчиво объяснять, что сейчас поднимется, что дел накопилось невпроворот, что она только на минутку присела.
Анастасия тогда улыбнулась, сказала мягко: «Да отдыхай, ничего страшного». А сама прошла на кухню, открыла шкафчики и принялась вытаскивать оттуда банки, пакеты, старые коробки. Четыре часа она вытирала полки, переставляла крупы, выбрасывала просроченное, наводила свой порядок. А Светлана всё это время оставалась в комнате и не произнесла ни слова.
Вспомнилась и другая суббота. Матвей протянул ей рисунок: домик с трубой, круглое солнце в углу, неровный забор. Внизу крупными печатными буквами было написано: «АНАСТАСИИ». Она тогда спросила, куда лучше его повесить. Светлана ответила, что можно на холодильник. Но позже, когда Анастасия вышла в прихожую, рисунок был снят и убран в Матвееву комнату, в папку к остальным детским листам. Анастасия заметила это случайно, когда брала пальто. Ничего не сказала. Только молча оделась и ушла, стараясь отвернуть лицо так, чтобы никто не увидел, как оно у неё изменилось.
А может, Светлана действительно была права. Может, всё это время Анастасия не помогала, а вторгалась. Входила в чужую квартиру, в чужой ритм, в чужие привычки — и называла это заботой. Может, это была вовсе не любовь, а упрямое желание быть нужной. Способ заткнуть пустоту, которую оставила мать. Пустоту, которую сама Анастасия так и не заполнила ничем своим.
Она поднялась со скамейки. Пакеты остались лежать рядом, на холодной доске. Анастасия взяла их в руки — но не для того, чтобы подниматься наверх.
Она прошла несколько шагов к мусорным бакам и остановилась. Ручки пакетов врезались в ладони. Внутри были курица, гречка, печенье. Всё полезное, нужное, заранее продуманное. Почти доказательство. Только чего именно? Что без неё там не справятся? Или что ей самой больше некуда девать свою заботу?
Она приподняла крышку контейнера. В лицо ударил тяжёлый запах — кислая гниль, прелые отходы и что-то сладковато-испорченное. Пакеты тянули руки вниз, будто в них лежали не продукты, а камни. Ещё секунда — и она выбросит их. Развернётся и уйдёт. Не поднимется на пятый этаж. Не станет спрашивать Дмитрия, почему он промолчал и не попытался её защитить. Не будет ждать извинений, которых, возможно, никогда не услышит. Не станет больше приезжать по субботам, отмывать их плиту, разбирать их шкафы и смотреть, как Светлана выходит из кухни в ту же минуту, когда Анастасия появляется на пороге.
Первый пакет полетел вниз и глухо ударился о дно контейнера. Следом она бросила второй.
Печенье с орехами при падении хрустнуло и рассыпалось.
Анастасия опустила крышку и всё-таки вошла в подъезд.
На лестнице, между четвёртым этажом и площадкой, ей навстречу выскочил Матвей. Он бежал вниз с приятелями, смеялся во весь голос, перепрыгивал через ступеньки, держась за перила. Увидев её, он сразу просиял.
— Тётя Настя! — крикнул он. — Мы в хоккей играем! Ты посмотришь?
Анастасия замерла. Матвею было одиннадцать. Ещё семь лет — и он, возможно, уедет из этого дома. В двадцать два он, может быть, вспомнит эти субботы и решит, что тётя Настя была слишком навязчивой женщиной, которая всё делала по-своему и лезла туда, куда её не звали. А может, не вспомнит вовсе. Дети легко забывают. Их прежнее восприятие стирается, а на его месте появляются взрослые обиды, равнодушие или благодарность, которая уже не греет.
— Посмотрю, — тихо сказала она.
Матвей улыбнулся ещё шире и помчался вниз, громко топая по ступеням. Через минуту его голос донёсся уже со двора — звонкий, живой, радостный и почему-то чужой.
На пятом этаже Анастасия остановилась перед дверью. Ключ она так и не достала. Просто стояла и прислушивалась: есть ли за дверью разговоры, шаги, чьё-то ожидание. Но оттуда доносился только приглушённый звук телевизора.
Она развернулась и пошла обратно вниз.
За следующую неделю ей звонили трижды. Сначала Дмитрий. Он спрашивал, где она, всё ли нормально, почему она не привезла продукты. В голосе слышалось беспокойство, но не страх. Скорее раздражение — будто она нарушила привычный порядок, по которому сама же обязалась жить. Анастасия держала телефон у уха и молчала. Дмитрий несколько раз повторил её имя, потом выдохнул и отключился, так и не дождавшись ответа.
Потом позвонила Светлана. Сообщение было коротким, почти сухим: «Матвей спрашивает, где ты». У Анастасии внутри что-то болезненно дрогнуло, словно надломилось. Но трубку она всё равно не подняла.
На третий день позвонил сам Матвей.
— Тётя Настя, ты сердишься? — голос у него дрожал, и говорил он совсем по-детски. — Почему ты больше не приходишь?
