Звонок прозвучал в четверг, минута в минуту — как раз когда начался обед. Дмитрий стоял возле верстака, вытирал ладони старой тряпкой, насквозь пропахшей машинным маслом, и смотрел на высветившийся номер так, словно телефон собирался его ужалить.
Мама. Уже третий звонок за это утро.
Он всё-таки ответил.
— Димочка, ты поел?
Если разговор начинался с еды, значит, о еде речь точно не пойдёт. Дмитрий эту материнскую интонацию узнавал безошибочно — так же, как скрип третьей ступеньки на крыльце старой дачи. Ошибиться было невозможно.
— Поел, мам.
— А я гречки наварила, — вздохнула она. — Стояла у плиты и думала: снова на одного человека. Уже который год — на одного.
Дмитрий прижал телефон плечом к уху и снова принялся тереть пальцы, хотя те давно были чистыми и сухими.
— Мам, мы ведь уже говорили об этом.
— Нет, не говорили. Ты сказал: «Мам, хватит», а я замолчала. Это не разговор, Дима. Это ты меня оборвал.
Надежда Павловна обладала удивительным даром: одним только голосом она могла заставить взрослого мужчину сорока двух лет почувствовать себя мальчишкой, которого застукали на соседском огороде с полными карманами яблок. Без крика, без упрёков, без театральных сцен. Достаточно было правильно поставить паузу.
— Я тебя не обрывал.
— Хорошо. Пусть не обрывал. Но ты ведь один, Дима. Пятый год один. Мне шестьдесят восемь, колено так ноет, что я до калитки добираюсь десять минут. И я всё думаю: случись со мной что-нибудь — а ты там, в своей мастерской, совсем один.
Дмитрий прикрыл глаза. За окном глухо шумела улица, от раскалённого асфальта тянуло жаром, в воздухе висел лёгкий запах бензина. Июнь в этот раз ворвался сразу по-летнему — без прохладных вечеров, без постепенного привыкания, будто кто-то резко повернул регулятор на максимум.
— Мам, ничего с тобой не случится.
— Ты откуда это знаешь?
Он не знал. Но вслух, конечно, не сказал.
Мастерская Дмитрия называлась «Бытремонт» и ютилась в полуподвальном помещении на улице Садовой, между цветочной лавкой и ломбардом. Вывеска давно выгорела почти до белёсого голубого, дверь открывалась только если хорошенько потянуть на себя, а в углу стоял старенький вентилятор, у которого почему-то работала лишь вторая скорость.
И всё равно Дмитрий любил это место.
Здесь он возвращал к жизни всё подряд: стиральные машины, утюги, пылесосы, кофемолки, тостеры. Порой люди приносили такую технику, что её дешевле было бы вынести к мусорным бакам, чем чинить. Но Дмитрий брался и за неё. Олег, его единственный помощник, обычно крутил пальцем у виска и интересовался, когда же тот наконец научится произносить короткое и полезное слово «нет».
Никогда. Дмитрий не умел отказывать. Возможно, именно в этом и заключалась его главная беда.
Олегу было сорок пять. В прошлом — автослесарь, с неизменно красным, обветренным лицом и привычкой начинать почти любую фразу со слова «слушай». В мастерской он появился три года назад: принёс починить женин миксер, разговорился, остался помогать. Просто так. Дома ему было скучно, а пенсия по инвалидности позволяла не хвататься за каждую гривну.
На следующий день после материнского звонка, в пятницу, Олег сидел на табуретке, жевал бутерброд с колбасой и жаловался на тёщу.
— Слушай, она опять прикатила. И не с сумочкой, а с чемоданом. Огромным. Марина ей говорит: мама, ты же всего на неделю. А та ей: доченька, я прикинула на глаз — неделей тут не отделаешься.
Дмитрий слушал вполуха. Перед ним стояла старая стиральная машина с проржавевшим барабаном и запахом застоявшейся воды. Он разбирал её аккуратно, деталь за деталью. Хозяйка обещала забрать технику к вечеру.
Дверь мастерской жалобно скрипнула.
Дмитрий поднял взгляд. В проёме стояла женщина.
Невысокая — где-то метр пятьдесят восемь, не больше. Волосы собраны в торопливый пучок, из которого выбивались пряди. По переносице и щекам россыпью лежали мелкие рыжеватые веснушки, будто кто-то небрежно брызнул на лицо разведённой охрой. В руках она держала пакет, из которого торчал шланг.
— Добрый день. Вы стиралки ремонтируете?
Говорила она быстро, чуть сбивчиво, словно перед этим бежала.
— Ремонтируем, — Дмитрий выпрямился и вытер ладони о рабочий фартук. — Что у вас случилось?
Женщина опустила пакет на пол и шумно выдохнула.
— Всё случилось. Вообще всё. Машинка перестала отжимать, снизу течёт вода, гудит так, что соседи по батарее стучат. Новую я купить не могу, потому что денег нет. Через две недели и квартиры, скорее всего, тоже не будет, хозяин продаёт. А у меня дочка, ей семь, и мы с ней… — она вдруг замолчала, прижала ладонь ко рту и отвернулась.
Олег перестал жевать.
Дмитрий остался стоять с тряпкой в руке и не сразу понял, куда смотреть.
Женщина быстро провела пальцами по лицу, будто стирала не слёзы, а досадную пыль, потом снова повернулась к ним. Даже улыбнулась. Улыбка вышла неровной, но какой-то упрямой.
— Простите. Вы просто скажите, сколько будет стоить ремонт.
Её звали Анастасия. Анастасия, тридцать шесть лет. Работала она продавцом в магазине тканей на окраине города, зарабатывала немного, и почти всё уходило на аренду квартиры и на дочь. Дочку звали Полина, ей было семь. Тихий ребёнок, который постоянно рисовал — на любом клочке бумаги, какой только попадался под руку.
Всё это Дмитрий узнал не сразу. Не в тот день.
Тогда он лишь посмотрел на шланг, торчавший из пакета, сказал: «Оставляйте, разберусь», — и взял за диагностику в два раза меньше обычного. Олег ничего не сказал, но проводил его долгим, очень выразительным взглядом.
Анастасия ушла. Колокольчик над дверью коротко звякнул ей вслед.
— Слушай, — произнёс Олег после паузы. — А ведь это вариант.
— Какой ещё вариант?
— Ну она. Эта женщина. Для твоей мамы.
Дмитрий положил шланг на верстак и медленно повернулся.
— Олег, ты совсем спятил?
— Погоди, не кипятись. Дослушай. Твоя мать хочет убедиться, что ты не один. Эта Анастасия через пару недель может оказаться без жилья. У тебя дача наполовину пустая, мать там одна ковыляет со своим больным коленом. Ты привозишь Анастасию с дочкой на лето, говоришь Надежде Павловне, что у тебя наконец появилась женщина, мама успокаивается, они с ребёнком живут без аренды. Всем легче.
В мастерской повисла тишина, плотная и вязкая, как раскалённый июньский воздух за окном.
— Это какая-то дикость, — сказал Дмитрий.
— Это выход.
— Это ложь. Моей матери, чужому человеку, всем подряд.
— Дима, — Олег отложил бутерброд и впервые за весь день посмотрел на него без своей обычной насмешки. — Ты врёшь матери каждый раз, когда отвечаешь, что у тебя «всё нормально». Только эта ложь хотя бы кому-то поможет.
Три дня Дмитрий убеждал себя, что не думает об этом. Потом ловил себя на том, что всё-таки думает. Потом снова отгонял мысль. А потом позвонила мать и сказала, что у неё резко поднялось давление, соседка Лидия Михайловна вызывала врача, и тот, послушав её, строго велел не нервничать.
Голос у Надежды Павловны был не жалобный. И от этого становилось хуже. Так говорят люди, которые уже не просят сочувствия, а просто очень устали.
Вечером Дмитрий задержался в мастерской после закрытия. Уличный фонарь за окном резал потолок тусклыми полосами света. В помещении пахло металлической стружкой и остывшим кофе в пластиковом стаканчике.
Он достал телефон. Номер Анастасии остался в журнале: «Стиральная машина, срочно».
Дмитрий долго не решался нажать вызов. Набирал, сбрасывал. Потом снова набирал. На четвёртый раз всё-таки дождался ответа.
— Алло? Кто говорит?
— Это из мастерской. Дмитрий. Я вашу стиральную машину смотрел.
— А… да, здравствуйте. Что-то с ней не так?
— Нет, наоборот, машинка готова. Послушайте, у меня к вам… странный разговор. Вы могли бы встретиться? Лучше не по телефону.
Она молчала несколько секунд. На том конце что-то зашуршало, и детский тоненький голос спросил: «Мам, кто там?»
— Завтра в двенадцать сможете? — наконец сказала Анастасия. — У меня как раз обеденный перерыв.
— В двенадцать. В кафе напротив мастерской. Там ещё зелёный навес.
Она согласилась. Дмитрий отключил звонок и ещё долго сидел неподвижно, глядя на потемневший экран. В мастерской было тихо. Только вентилятор, застрявший на своей единственной рабочей скорости, гонял по комнате тёплый воздух.
В кафе пахло жареным луком и ванильной выпечкой. Сочетание было странным, но для этого места настолько привычным, что его уже никто не замечал. Дмитрий пришёл на пятнадцать минут раньше, заказал два чая и устроился у окна. Стул под ним недовольно скрипнул.
Анастасия вошла ровно в двенадцать. Та же стремительная походка, тот же небрежный пучок. Только теперь из волос торчал карандаш — видимо, она просто забыла его вытащить.
— Здравствуйте, — сказала она, садясь напротив, и заметила стакан с чаем. — Спасибо.
Дмитрий несколько секунд молчал, подбирая слова. Потом решил не прятаться за длинными вступлениями.
— У меня есть мама. Ей шестьдесят восемь. Лето она проводит на даче, почти всё время одна. У неё больное колено, давление скачет. И она очень переживает из-за того, что я живу один.
Анастасия обхватила стакан ладонями, хотя чай был ещё горячим.
— И что?
— Я хочу предложить вам… пожить это лето на даче. Вместе с дочкой. Жить сможете бесплатно. Дом там есть.
