Для Андрея и его матери эта квартира была не памятью, не семейной историей, не частью Марининой жизни, а чем-то вроде счастливого билета, который Марина, по их мнению, упрямо прятала только для себя.
— Значит, караси, — ровным голосом произнесла Марина и поднялась из-за стола. — Хорошо. Дмитрий, будь добр, вымой за собой тарелку. У меня от вас двоих уже голова трещит. Я схожу в магазин, возьму что-нибудь на ужин. А ты, Андрей, пока поразмышляй, где именно у твоей надувной лодки будет прописка.
Она набросила на плечи тонкий кардиган, подхватила сумку и вышла, хлопнув дверью чуть громче, чем собиралась.
На улице майское солнце припекало почти по-летнему. Казалось, жара уже переступила порог и прочно устроилась во дворах: асфальт отдавал горячим камнем, воздух дрожал, а возле перехода торговцы бойко выкладывали первую подозрительную клубнику по таким ценам, что у Марины, привыкшей считать каждую гривну, невольно перехватывало дыхание. Она шла вдоль аллеи и снова, уже по кругу, прокручивала в голове недавний разговор.
Татьяна Владимировна всегда отличалась редким талантом вмешиваться одновременно и в кастрюлю, и в документы. В этой женщине каким-то чудом уживались замашки полевого командира и хватка базарной торговки. Почти всю жизнь она отработала на швейной фабрике в отделе контроля качества, и профессиональная привычка выискивать брак, неровные строчки и кривые швы незаметно переехала в семейные дела сына. Марина в глазах свекрови была той самой женщиной, которой «просто повезло». Конечно: своя квартира, да еще должность старшего кассира в банке. Татьяна Владимировна искренне считала это местом не иначе как по знакомству и, разумеется, невероятно прибыльным. В ее представлении Марина едва ли не каждый вечер выносила домой в карманах неучтенную мелочь.
«Вот ведь захотелось ему лодку, — думала Марина, обходя мокрый след от поливальной машины. — А то, что у Оксаны выпускной через две недели, он, значит, не помнит? Одно платье обошлось в двенадцать тысяч гривен, и это еще без туфель, прически и этого идиотского ресторана, где им подадут куриный жульен по цене нескольких килограммов нормального мяса. А кредит за его “Весту”, который нам еще полтора года тянуть, он тоже решил не учитывать?»
Деньги в их семье напоминали старое одеяло, которое тянут сразу в разные стороны. Марина штопала его как могла: тут подлатать, там перехватить, здесь отложить, в другом месте ужаться. Зарплата Андрея, сборщика мебели, растворялась в бензине, коммуналке и бесконечных железках для гаража. По сути, жили они на Маринины доходы и на те самые двенадцать тысяч гривен, которые приходили от сдачи родительской квартиры. И теперь Татьяна Владимировна решила, что это одеяло можно окончательно разорвать, лишь бы ее сыну достался кусок побольше.
Марина зашла в супермаркет и машинально потянула тележку. В голове уже выстроился короткий список: куриные окорочка, картошка, сметана, может, что-нибудь к чаю, если останется. В магазине было душно и уныло. На полках лежала тонкая сероватая пыль, овощи снова подорожали так, будто их привезли не с рынка, а с орбиты. Марина остановилась возле мясной витрины, прикидывая, какой лоток выглядит менее печально, когда в кармане зазвонил телефон. Старая мелодия из фильма «Тот самый Мюнхгаузен» прозвучала так некстати, что она поморщилась. На экране высветилось: «Свекровь».
Марина глубоко вдохнула, нажала на кнопку и приложила телефон к уху.
— Алло, Татьяна Владимировна? Добрый день.
— Мариночка, деточка, здравствуй! — голос свекрови был таким приторно-ласковым, что у Марины сразу заныла пломба в дальнем зубе. — Как вы там? Как дети? Оксаночка готовится к экзаменам?
— Готовится, Татьяна Владимировна. С Дмитрием делят зарядку от телефона, у них это, видимо, вместо спорта.
— Ох, молодежь нынче, молодежь, — с показным сожалением протянула трубка. — Мариночка, я вот о чем подумала… Андрей вчера ко мне заезжал. Такой уставший, такой измотанный. Мужчина в сорок восемь лет — это ведь не железный шкаф, его беречь надо. Ему нужна отдушина. Воздух, природа, тишина.
— Про карасей и юридическую базу он мне уже сообщил, — прямо ответила Марина, выбирая пакет картошки без зеленых пятен. — Хорошую вы ему лекцию провели, Татьяна Владимировна. Почти вводный курс гражданского права для начинающих захватчиков.
На другом конце на несколько секунд повисла тяжелая пауза. Медовая патока в голосе мгновенно исчезла, и вместо нее вернулся знакомый сухой тон бывшего контролера качества.
— Марина, зря ты язвишь, — холодно сказала свекровь. — Я своему сыну плохого не пожелаю. Вы столько лет живете вместе, а у Андрея за душой ни угла, ни метра. Все оформлено на тебя. Разве это нормально? Разве так по-семейному? В порядочных семьях все делят честно. Подумала бы ты об этом. Родительская квартира у тебя все равно пустует, квартирантка твоя там, небось, обои пачкает и мебель портит. А так продали бы, взяли жилье побольше, Андрею долю выделили. Он у меня гордый, сам просить не станет.
Этот «гордый» мужчина сейчас, скорее всего, валялся на диване и доедал вторую пачку сухариков, но Марина вслух ничего подобного не сказала.
— Татьяна Владимировна, квартира моих родителей останется моей, — произнесла она медленно, отдельно выделяя каждое слово. — Она не будет делиться ни на комнаты, ни на квадратные метры, ни на лодки, ни на карасей. Передайте это вашему гордому сыну. Всего хорошего.
Она отключила вызов. Сердце стучало так, будто поднялось куда-то к горлу и било изнутри. Марина с силой бросила упаковку окорочков в тележку.
«Ах, благодетельница нашлась, — кипела она, двигаясь к кассе. — Сын у нее гордый. Ну хорошо. Хотите законности? Хотите справедливого дележа? Будет вам справедливость. Только не такая, как вы себе нарисовали, а настоящая. Домашняя. По каждой статье».
Когда Марина вернулась домой, квартира встретила ее тишиной, похожей на воздух перед грозой. Оксана сидела в своей комнате и слушала какую-то тягучую, унылую музыку. Дмитрий заперся в ванной; по звукам было понятно, что он отчаянно пытается вывести пятно от соуса со своей единственной приличной футболки. Андрей устроился в большой комнате перед телевизором. Там показывали старую комедию, и актер на экране с печальным видом смотрел на своих собеседников, словно тоже понимал, что ничего хорошего дальше не будет.
Марина прошла на кухню, молча разобрала пакеты, убрала продукты, вымыла руки. Потом выдвинула ящик стола, достала чистый лист формата А4 и шариковую ручку. Уселась за стол и начала писать. Строки ложились быстро, уверенно, почти каллиграфически. На губах у нее появилась едва заметная улыбка. Кассир с пятнадцатилетним стажем отлично умел считать не только чужие суммы, но и собственные копейки — точнее, теперь уже гривны.
Минут через двадцать она вошла в комнату и выключила телевизор прямо посреди футбольного матча, который уже успел сменить прежний фильм.
— Эй! — возмутился Андрей, подскочив на диване. — Там же угловой!
— Твой угловой, Андрюша, начнется в суде, если ты не успокоишься, — Марина положила перед ним исписанный лист. — Но пока обойдемся пробной версией. Ты хотел все пополам и строго по закону? Пожалуйста. Я подготовила расчет нашего совместного проживания на июнь. Ознакомься. Можешь даже расписаться, если рука не дрогнет.
Андрей с недоверием взял бумагу. На листе аккуратным округлым почерком было выведено:
БЮДЖЕТ СЕМЕЙНОГО ФОНДА «ПОЛОВИНА НА ПОЛОВИНУ»
Коммунальные платежи за эту квартиру, где ты зарегистрирован и фактически проживаешь, — 2 800 гривен. Твоя часть — 1 400 гривен.
Ниже шла строка про кредит за автомобиль «Лада Веста»: машина числилась за Андреем, но, как Марина аккуратно уточнила в скобках, платила за нее главным образом она.
