Два года она была почти рядом — и всё равно в самый важный момент сделала шаг в сторону. Нет. Писать я ей сейчас не собиралась. Захочу — отвечу позже. А может, и вовсе не отвечу.
Вечером позвонил Илья.
— Мам, как ты там?
— Нормально, — сказала я.
— Отнесла?
— Да. Отдала.
— Тебе было страшно?
Я на несколько секунд замолчала.
— Было, — призналась я. — А теперь уже нет.
Хотя это было не до конца честно. Страх никуда не исчез, просто сменил форму. Раньше я боялась, что всё останется как прежде. А теперь боялась другого: что перемены начнутся, но повернут совсем не туда, куда мне хотелось.
Спустя неделю меня пригласили в отдел кадров. Не Дарья — именно кадровики. За столом сидела женщина в очках, представившаяся Мариной Викторовной. Она попросила меня ещё раз подтвердить изложенное, сверить даты, подписать объяснительную.
— По обращению сотрудника проводится внутренняя проверка, — ровным голосом сообщила она.
Я поставила подпись там, где показали, забрала свой пропуск и вернулась на смену.
В тот день Дарья вела себя непривычно. Не писала в общий чат. Не вызывала меня к себе. Не стучала ногтями по столу. Почти не разговаривала. Просто сидела в кабинете тихо, будто её уже о чём-то предупредили, но поверить в это она пока не могла.
На складе повисло напряжение. Все словно кожей чувствовали: что-то происходит. Алина, которая обычно работала без единой помарки, два раза перепутала маркировку. Кристина ушла на обед на двадцать минут раньше положенного и задержалась. Полина ходила с таким лицом, будто ждала взрыва. Даже конвейер, казалось, двигался тише обычного.
Через три дня на склад приехал Дмитрий Олегович. Вместе с ним пришли начальник HR и незнакомая женщина из юридического отдела. Они сразу направились в кабинет Дарьи и закрыли за собой дверь.
Сорок минут.
Я считала.
Упаковывала коробки и считала время. Одна коробка — одна минута. Сорок коробок — сорок минут.
Когда дверь наконец распахнулась, первой вышла Дарья. Лицо у неё было красным, но глаза оставались сухими. Она прошла мимо меня, мимо ленты, мимо стеллажей. Каблуки резко отбивали по бетону — чётко, звонко, будто кто-то ставил последние точки в длинном предложении.
Она не посмотрела ни на кого. Но я заметила её руки. Она прижимала их к бокам, стараясь удержать неподвижно, однако пальцы с длинными ногтями всё равно мелко дрожали.
И впервые за два года я не почувствовала ничего. Ни злости, ни жалости, ни страха. Только пустоту.
На следующий день в общем чате появилось сообщение от HR: «По итогам внутренней проверки Д. В. Дроздова переведена на должность оператора-упаковщика. Новый старший смены будет определён по результатам аттестации».
Оператор-упаковщик.
Та самая должность, на которой работала я. Та самая, про которую Дарья когда-то бросала мне: «Скажи спасибо, что вообще здесь стоишь».
Ниже была ещё одна строка: «График Д. В. Дроздовой на ближайший месяц: ночные смены согласно ротации».
Я прочитала это два раза.
Ночные.
Те самые ночные, которые она два года ставила мне почти без перерыва. Четырнадцать из пятнадцати. Теперь они достались ей.
Алина, Кристина и Полина молчали. В чате не появилось ни одного вопроса, ни одного удивлённого «что случилось?». Они всё понимали. И, скорее всего, знали больше, чем хотели показать.
Надежда подошла ко мне в столовой.
— Ну ты и дала, — сказала она.
Я отодвинула стакан с чаем.
— Я просто принесла цифры.
— Ты человека подставила.
Я подняла на неё глаза. На ту самую Надежду, которая два года шептала мне: «Она тебя специально ставит». Которая рассказывала про Сергея Михайловича. Которая вместе со мной считала мои рабочие праздники и ночи.
— Это я её подставила? — тихо спросила я. — Или она сама за два года сделала всё, чтобы оказаться в таком положении?
Надежда поджала губы. Потом молча поднялась, взяла поднос и ушла за другой стол.
И снова внутри стало пусто. Не больно. Не обидно. Просто пусто. Как в ту новогоднюю ночь, когда за стеной гремели салюты, а я стояла у ленты и сканировала коробки одну за другой.
Прошло два месяца.
Дарья теперь работает на линии. В ночные смены. Ногти пришлось спилить — регламент. Каблуки она сменила на кроссовки. Со мной не здоровается. Проходит мимо так, словно рядом не человек, а стеллаж или палета с товаром.
И это даже справедливо.
Потому что раньше я для неё тоже была не человеком, а удобной единицей в графике, которую можно переставлять куда угодно.
Новым старшим смены назначили Артёма, его перевели из другого филиала. Графики теперь действительно ротируются. Мне дали отпуск в июне. Четырнадцать дней подряд. Первый нормальный отпуск за два с половиной года.
Говорят, Сергей Михайлович ходил к Дмитрию Олеговичу. Просил «не рушить человеку карьеру». Дмитрий Олегович молча показал ему таблицу. Сто девяносто три против одиннадцати. После этого Сергей Михайлович вышел из кабинета и больше ни о чём не просил.
Половина склада теперь говорит мне: «Правильно сделала. Давно надо было». Вторая половина предпочитает обсуждать за спиной, но я всё равно слышу: «Доносчица. Побежала жаловаться начальству. Из-за неё теперь проверки каждый месяц».
На прошлой неделе Алина в столовой бросила, даже не взглянув в мою сторону:
— Некоторые вместо работы жалобы строчат.
Я промолчала. Не потому, что мне нечего было сказать. Просто за два года Алина получила сто пятьдесят тысяч гривен премий при ста девяноста упаковках в час. А я — шесть тысяч гривен при двухстах двадцати. Цифры уже ответили за меня.
Надежда теперь сидит в столовой за другим столом. Уже два месяца. Каждый день. Мы не ругались. Не выясняли отношения. Она просто пересела. Молча, без объяснений. Так же, как тогда в коридоре: один шаг назад — и всё.
А я после смены иду домой, и ноги больше не гудят. Впервые за два года. Потому что я работаю днём. Через одну смену, как и положено.
Правильно ли я поступила, когда пошла к генеральному директору с этой папкой? Или мне стоило и дальше молча терпеть?
