Даже нарядные туфли на невысоком каблуке теперь казались Наталье неподъёмными: ступни будто налились тяжестью, и каждый шаг давался с усилием.
— Ну что, выпьем за хозяина этого дома! — звонко объявила Галина Андреевна, первой поднимая бокал. — За моего сына. Я всегда говорила: Вадим далеко пойдёт. Наша семейная гордость!
Вадим довольно растянул губы в улыбке, в которой было слишком много самодовольства. Он с важным видом чокнулся сначала с матерью, затем с сестрой. Про Наталью в этом торжественном тосте, разумеется, никто даже не вспомнил. Хотя именно она все последние годы фактически тащила на себе их быт и семейные расходы, пока Вадим «искал своё место», переходил с одной работы на другую и бесконечно жаловался то на начальство, то на коллег, то на «неудачный момент». Его нынешнее повышение больше походило на удачное совпадение, чем на итог упорного труда, но в их доме подобные вещи вслух произносить было не принято.
Наталья наконец опустилась на свободный стул у края стола. Она взяла тарелку и только потянулась к салату, как тут же услышала недовольный голос свекрови:
— Наташенька, а хлеб у тебя только чёрный? Ты ведь прекрасно знаешь, что у меня от ржаного потом изжога. Я люблю белый. Свежий, нарезной.
— В хлебнице лежит белый багет. Сейчас принесу, — Наталья молча отложила вилку и снова поднялась.
Пока она шла на кухню, резала багет аккуратными ломтями и выкладывала его в плетёную корзинку, из гостиной доносились громкий смех, звяканье вилок и оживлённые голоса. Когда Наталья вернулась, она поставила корзинку прямо перед Галиной Андреевной.
— Ну вот, благодарю, — свекровь взяла кусок, поднесла к носу, понюхала и тут же скривила губы. — Какой-то он… тягучий. Будто резиновый. Надо было в пекарне возле дома купить, а ты, наверное, просто схватила первый попавшийся в супермаркете.
— Мам, ну хватит уже, нормальный хлеб, — лениво вмешался Вадим, но прозвучало это не как защита жены, а скорее как формальная попытка прервать неловкость.
Наталья снова села. Перед ней по-прежнему стояла пустая тарелка. Она смотрела на неё и ощущала, как внутри медленно поднимается неприятный холодок — острый, колючий, почти физический. Это раздражение появилось не сейчас. Оно собиралось месяцами, по крупицам: из таких вот мелких уколов, из постоянного обесценивания, из привычки всех вокруг считать её усилия чем-то само собой разумеющимся.
Дети Ирины тем временем превратили застолье в маленькое сражение. Егор тянулся вилкой через половину стола, цеплял куски с разных тарелок и оставлял на белой скатерти жирные следы майонеза. Кира, не снижая голоса, требовала ещё сока и дёргала мать за рукав платья.
— Наташа, налей ребёнку сок, чего сидишь, — распорядилась Ирина, даже не подняв глаз от телефона. Она увлечённо что-то печатала, будто происходящее за столом её вовсе не касалось.
Наталья без слов взяла графин, наклонилась через стол и наполнила девочке стакан.
Вечер становился всё шумнее. Вадим с жаром рассказывал о своих будущих успехах на новой должности, рисовал почти грандиозные перспективы, а Галина Андреевна одобрительно кивала после каждой его фразы. Ирина время от времени вставляла свои реплики — в основном о том, как дорого нынче обходятся дети, и как было бы замечательно, если бы брат иногда помогал ей деньгами.
— Конечно, помогу! — щедро заявил Вадим, широким жестом накладывая себе вторую порцию осетрины. — Мы же свои. Теперь у меня возможности будут совсем другие.
Наталья слушала и не могла понять, смеяться ей или злиться. Его зарплата после повышения стала больше всего на шесть тысяч гривен. Этих денег едва хватило бы на бензин и новые костюмы, которые Вадим потребовал купить «для статуса». А все основные траты — коммунальные платежи, продукты, бытовая химия, мелкий ремонт — как лежали на ней, так и продолжали лежать.
И квартира, между прочим, была только её. Эту просторную трёшку Наталья купила за три года до знакомства с Вадимом. Часть суммы ей оставила бабушка, остальное она накопила сама, работая почти без выходных и отказывая себе во многом. По украинскому законодательству имущество, приобретённое до брака, остаётся личной собственностью того, кто его купил, и при разделе не делится. Вадим это прекрасно знал. Но при родственниках неизменно держался так, будто именно он обеспечил семью жильём и подарил всем эти квадратные метры.
— Раз уж заговорили о возможностях, — Галина Андреевна аккуратно промокнула губы салфеткой и перевела взгляд на Наталью. — Вадим теперь человек серьёзный, с ответственностью. Дома ему нужны тишина, порядок и уют. А у вас, Наташенька, в коридоре на полках пыль. Я вошла и сразу заметила.
— Пыль? — Наталья медленно подняла на неё глаза.
— Да, именно пыль. Мужчина работает, устаёт, возвращается домой, а вокруг всё какое-то неухоженное. Тебе бы поменьше пропадать на своей работе. Всё равно какие там у тебя перспективы? Бумаги перекладываешь с места на место. Лучше бы домом занялась как следует.
У Натальи внутри что-то тяжело провалилось, а потом горячей волной пошло вверх — к горлу, к лицу, к вискам. Она посмотрела на мужа. Ей всё ещё хотелось верить, что сейчас он скажет хоть слово. Напомнит матери, что Наталья зарабатывает больше него. Что этот стол, перед которым они сидят, появился не сам собой. Что она три дня готовила, покупала продукты, убирала, сервировала и ни разу не услышала даже простого «спасибо».
Но Вадим только равнодушно пожал плечами.
— Мам, ну ты же знаешь нынешних женщин. Им карьера важнее домашнего очага. Я ей сто раз говорил: найми помощницу, если сама не успеваешь. Но она же экономит на всём.
Ирина тихо фыркнула и щедро намазала икру на кусок хлеба.
— Ой, Наташ, ну правда, зачем ты всё время изображаешь из себя деловую даму? Вадим теперь прилично получает, могла бы уже и дома осесть. А то даже Егора с Кирой на выходные к вам нормально не отправишь — ты ведь постоянно занята.
