— Меня уже тошнит от твоего борща. Девятнадцать лет на столе одно и то же, — Андрей резко отодвинул от себя тарелку, и несколько алых брызг расползлись по белой скатерти. — Я ухожу. А квартиру будем делить. Поровну.
Ложка застыла у Марины в пальцах. На плите ещё тихо шкворчали котлеты, до которых он, как выяснилось, больше не собирался притрагиваться.
— Какую ещё квартиру?
— Эту, — он коротко мотнул головой в сторону стены, будто показывал покупателю выставленный на продажу объект. — Нашу.
— Это мамина квартира. Она оформила её на меня за три года до нашей свадьбы.
Андрей промокнул рот салфеткой и аккуратно сложил её в четыре раза. Он делал так каждый вечер все эти девятнадцать лет, но именно сейчас это привычное движение показалось Марине почти невыносимым.
— Маминой она была, когда там полы проваливались, а колонка держалась на честном слове. Теперь это нормальное жильё. Оглянись вокруг. Кто ламинат клал? Кто кухню собирал? Кто стояки менял, когда нас соседи снизу чуть не затопили?
— Мы это делали вместе.
— Вместе, — повторил он с таким выражением лица, словно она сказала несусветную глупость. — Я уже разговаривал с грамотным человеком. Есть закон. Если в жильё, купленное до брака, вложены серьёзные средства, суд может признать его совместным имуществом. И разделить.
За стеной у соседей заговорил телевизор: начинались вечерние новости. Самый обычный четверг, половина девятого.
Марина поднялась и перекрыла газ. Руки действовали сами: взяли тарелку, вилку, скомканную салфетку. А в голове всё крутилось одно слово — «разделить». Оно никак не вязалось с этой комнатой, где она шестилетней девочкой училась читать по старой книжке с оторванной обложкой.
— Ты правда уходишь из-за борща?
— Не из-за борща. Из-за всего, — стул противно скрипнул, когда Андрей встал. — У тебя каждый день как под копирку: смена, магазин, кастрюли, сериал. Мне пятьдесят два, Марина. Я ещё не умер.
— Значит, живой человек должен делить квартиру моей матери?
— Живой человек не хочет в пятьдесят два остаться на улице с одной сумкой.
Он ушёл в спальню, и почти сразу оттуда донёсся сухой звук молнии на спортивной сумке. Собирался он быстро, без растерянности, не спрашивая, где лежат носки или зарядное устройство. Так пакуют вещи только тогда, когда в голове эта сумка давно уже собрана.
В прихожей Андрей на секунду задержался и обвёл взглядом стены.
— Я же не зверь, Марин. Всё сделаю нормально, по закону. Через юриста. Без истерик.
— Без истерик, — глухо повторила она.
— Только не начинай кричать.
Но она и не кричала. Стояла у дверного косяка, обхватив себя руками, и смотрела, как он натягивает ботинки, купленные ею в марте на распродаже.
Дверь за ним закрылась тихо, почти деликатно. Андрей вообще терпеть не мог громких выяснений отношений и всегда любил повторять, что скандалят лишь те, у кого закончились доводы.
До двух часов ночи Марина перемывала посуду, которой после ужина осталось всего на одного человека. Потом ещё раз протёрла плиту, достала из-под мойки ведро и вымыла кухонный пол, хотя делала это только вчера.
Ремонт в этой квартире они затевали трижды. Первый — сразу после свадьбы, наскоро: дешёвые обои, линолеум, лишь бы стало чище. Второй — когда Марине дали премию за запуск новой линии печенья. Третий, самый серьёзный, был четыре года назад: с бригадой рабочих, плиткой в ванной и той самой кухней, которую Андрей теперь выставлял ей как неоплаченный счёт.
Телефон зазвонил ближе к одиннадцати. На экране высветилась Дарья, его дочь от первого брака.
— Марин, ты ещё не легла? — голос у неё был неловкий, виноватый. — Он у нас. Только ты не подумай, я его специально не звала.
— Я ничего такого и не думаю.
— Он сказал, что вы поссорились.
— Мы не поссорились, Даш. Он пришёл к выводу, что будет делить квартиру.
В трубке повисла тишина. На том конце было слышно только ровное гудение кухонной вытяжки.
— Он не со зла, — наконец осторожно произнесла Дарья. — Просто он давно боялся, что останется ни с чем. Ещё летом переживал, советовался, узнавал, на что имеет право, если вдруг что.
— Летом? — переспросила Марина.
Пауза вышла слишком долгой, чтобы её можно было не заметить.
— Я точно не знаю, правда. Марин, только не злись на меня, ладно? Я не хочу становиться между вами.
