В тот же день, во время обеденного перерыва, Марина стояла на почте, сжимая в пальцах плотный конверт. Очередь двигалась медленно, и она два раза выходила из неё, будто давая себе последний шанс передумать.
На третий раз осталась.
Переговоры назначили на вторник. Встретились в небольшой конторе на первом этаже: ковролин там пах старой пылью, а на подоконнике скучал фикус с подвязанным листом.
За столом их оказалось пятеро. Марина рядом с Еленой Сергеевной. Андрей — со своим юристом, совсем молодым, в свитере с высоким воротом. И Дарья, устроившаяся чуть поодаль, у стены, словно она была не участницей, а случайной зрительницей.
Первым заговорил молодой юрист. Речь у него была ровная, выученная: значительное повышение стоимости недвижимости, личное участие супруга в ремонте, намерение решить вопрос без суда, требование выделить долю в размере одной второй.
Елена Сергеевна спокойно выслушала его до конца. Потом открыла папку и начала по одному раскладывать документы.
Договор с ремонтной бригадой. В графе заказчика — имя Марины.
Квитанции за плитку и ламинат. Оплата с её карты.
Выписка о продаже дачи. Дата, сумма, назначение платежа.
Смета, подписанная исполнителями.
Молодой юрист сначала просматривал бумаги внимательно, потом всё быстрее. Лицо его постепенно становилось безучастным и усталым — таким, какое бывает у человека, внезапно осознавшего, что он зря добирался через весь город.
— Теперь следующий вопрос, — ровно произнесла Елена Сергеевна. — Автомобиль, купленный в период брака, ваш доверитель в июле переоформил по договору дарения. Без письменного согласия супруги. Соответственно, компенсацию половины его стоимости мы можем заявить отдельным требованием.
Андрей не поднимал глаз от стола.
— И ещё одно.
Елена Сергеевна положила поверх остальных бумаг сложенный пополам тетрадный лист. Рядом — почтовое уведомление о вручении.
Андрей взял расписку, прочитал несколько строк, и пальцы у него заметно дрогнули. Лист тихо зашуршал.
— Марин… Ты правда решила?
— Ты первый пришёл ко мне с юристом, — ответила она. — Я тоже пришла не одна.
— Эти деньги ведь были для Дарьи.
— Расписку писал ты, Андрей. И ты сам тогда настаивал. Помнишь? Чтобы всё было честно, по-человечески.
Дарья резко поднялась со стула у стены.
— То есть вы сначала помогли мне с квартирой, а теперь выставляете счёт?
— Я тебе ничего не выставляю, — Марина повернулась к ней. — В этом документе твоего имени нет ни разу.
— Зато там имя моего отца!
Молодой юрист наклонился к Андрею и что-то негромко сказал ему на ухо. Потом повторил. И ещё раз, уже настойчивее.
Андрей кивнул, так и не подняв головы, и глухо произнёс, глядя в стол, что требование по квартире отзывает.
После этого он попросил разделить долг по расписке на платежи. Елена Сергеевна вопросительно посмотрела на Марину.
Марина молчала долго. Наверное, секунд двадцать. Но в той комнате эти двадцать секунд растянулись почти на целую рабочую смену.
— По тридцать тысяч гривен в месяц, — сказала она наконец. — Пока не вернёшь всё.
Через восемь месяцев, уже в апреле, Марина обнаружила в почтовом ящике конверт без записки. Внутри лежали ключи от квартиры. Дарьины. Лично принести их она так и не решилась.
Деньги приходили строго двадцатого числа. Ровно, без задержек, без комментариев в сообщении. Иногда Марина ловила себя на странной мысли: она ждёт этот перевод уже не из-за суммы, а потому что это была единственная оставшаяся строка, где ещё появлялось его имя.
Однажды Наталья в цеху сказала:
— Я бы, наверное, порвала ту расписку. Ради девочки.
Марина устало усмехнулась.
— Я девятнадцать лет её кормила. Эту девочку.
— Так я об этом и говорю. Девятнадцать лет.
Сергей Павлович, наоборот, когда встречал её во дворе, крепко жал руку и повторял, что она всё сделала правильно. Что хватит уже уступать.
Квартира стала непривычно просторной. В ванной осталась та самая плитка, которую Андрей укладывал две недели после смен. И каждый раз, включая свет, Марина первым делом видела именно её.
В воскресенье она сварила борщ. По старой привычке — большую кастрюлю, дня на четыре вперёд. Половину потом пришлось убрать в морозилку.
Скажите честно: имела ли она право пустить в ход расписку, написанную ради его дочери, или это уже была не защита, а месть?
