Вот пусть теперь и выясняют всё между собой — по-родственному.
Дверь вагона оставалась распахнутой. Я шагнула внутрь.
В купе стоял чистый запах свежего постельного белья, смешанный с едва уловимым металлическим духом дороги.
Я села на нижнюю полку возле окна, задвинула чемодан к ногам и только в этот момент поняла: пальцы больше не трясутся. Вообще. Будто не было ни этих последних недель, ни бесконечных разговоров, ни давления, ни того узла в груди, который я таскала в себе годами.
За мутноватым стеклом на платформе всё ещё виднелась вся пятёрка. Андрей что-то горячо объяснял, размахивал руками, то оборачиваясь к матери, то к сестре. Галина Павловна прижимала к себе сумку, словно щит, и недоверчиво качала головой. Диана судорожно тыкала в экран телефона — скорее всего, пыталась найти хоть какие-то билеты на ближайший поезд. Тётя Лидия стояла чуть в стороне и смотрела себе под ноги, на рельсы, будто до неё всё ещё не доходило, каким образом она вообще оказалась в этой ситуации.
Потом вагон коротко дёрнулся.
Платформа начала медленно отплывать назад. Сначала мимо окна скользнул фонарь, следом — лавочка, потом газетный киоск с пёстрыми обложками.
Алый платок Галины Павловны ещё раз мелькнул в стекле — и исчез за краем перрона.
Я выдохнула. Глубоко, до самого конца, так, будто впервые за весь день позволила себе дышать. Нет, даже не за день. За неделю. За годы.
Через несколько минут проводница принесла чай в тяжёлом стакане с металлическим подстаканником. Я обняла горячее стекло ладонями и долго смотрела в окно. Сначала за ним тянулись серые окраины, потом гаражи, потом редкие дома, затем широкие поля. А где-то впереди, через сутки пути, должна была появиться тонкая синяя линия.
Море.
Моё море.
Я всё ждала, что меня накроет чувство вины. Сидела, пила чай маленькими глотками и прислушивалась к себе. Вот сейчас, думала я, станет стыдно. Сейчас я схвачу телефон, начну звонить Андрею, оправдываться, просить прощения, потом выскочу на ближайшей станции и вернусь к ним — потому что «так нельзя», потому что «родня», потому что «надо потерпеть».
Но внутри было тихо.
Пусто и светло.
Так бывает в комнате, из которой наконец вынесли огромный старый шкаф: тяжёлый, перекошенный, давно бесполезный, но почему-то годами закрывавший окно.
В сумке завибрировал телефон. Один раз. Потом второй. Потом третий.
Андрей.
Галина Павловна.
Снова Андрей.
Я достала телефон, посмотрела на вспыхивающий экран и молча положила его обратно — только уже дисплеем вниз.
Чай оказался крепким и очень сладким. За окном солнце опускалось всё ниже, окрашивая поля в тёплый красноватый цвет. Колёса стучали размеренно, спокойно, уверенно — и с каждым ударом уносили меня всё дальше от перрона, от криков, от чужих ожиданий.
Прошло две недели.
Домой я вернулась загоревшей, выспавшейся и такой отдохнувшей, какой не чувствовала себя уже много лет. Семь дней подряд я просыпалась под шум прибоя, который доносился в раскрытое окно. По утрам одна выходила на набережную, пока город ещё дремал, а над водой перекликались только чайки. Ела тогда, когда хотела, и именно то, что хотелось мне, не подстраиваясь под чьи-то капризы. По вечерам сидела на балконе с бокалом местного вина и смотрела, как солнце медленно растворяется в воде.
Без списков.
Без вечного «потом разберёмся».
Без алого пятна где-то впереди, которое командует, кому куда идти, где сидеть и как отдыхать.
Андрей приехал домой в тот же день, что и я. Как выяснилось, они всё-таки купили билеты на поезд — только на следующие сутки и по совершенно безумной цене. На отдыхе им пришлось ютиться впятером в двух крошечных комнатах какого-то пансионата, найденного в последний момент на соседней от моря улице. Дороже моего отеля. Хуже во всём. И с видом не на море, а на глухую бетонную стену соседнего здания.
Дома Андрей почти перестал со мной разговаривать. В квартире теперь стоит странная тишина — плотная, холодная, будто сквозняк разом выдул из комнат всё живое и ничего обратно не вернул.
Галина Павловна, как мне уже успели передать «добрые люди», обзванивает родственников по кругу. Каждому рассказывает, какой я, оказывается, человек. Как я бросила законного мужа прямо на вокзале, при свидетелях, даже не покраснев. Как сорвала долгожданный семейный отдых, которого все так ждали. И как Андрею, бедному, надо было раньше понять, кого именно он привёл в дом.
Диана удалила меня везде, где только можно было удалить. Отписалась, заблокировала, стёрла мой номер из телефона — в общем, провела полную зачистку.
А я сплю спокойно.
Впервые за очень долгое время.
И когда вечером закрываю глаза, передо мной возникают не их обиженные лица, не поджатые губы, не укоризненные взгляды. Я вижу другое: тонкую синюю полоску за окном поезда, который увозит меня туда, где я наконец могу быть собой.
Вчера Андрей, не глядя на меня, бросил:
— Ты выставила меня идиотом перед всей роднёй.
Я подняла на него глаза.
— Нет, — сказала я ровно. — Это ты сам себя таким выставил. А я просто села в свой поезд.
Он открыл рот, будто хотел возразить. Потом закрыл. Снова попытался что-то сказать — и не смог.
Так я и не поняла до конца: перегнула ли тогда на вокзале или просто впервые поступила так, как имела право? А вы бы вышли из поезда вслед за мужем, лишь бы не портить отношения с роднёй, — или уехали бы одни, как я?
