Пятнадцатого января, ровно к семи вечера, квартира уже была полна голосов.
Пришли все, кого звали. Родители Дмитрия — Вадим Олегович и Наталья Павловна — добрались из Житомира ещё днём и сразу принялись помогать: раскладывали приборы, переставляли тарелки, спорили, куда лучше поставить салаты. Моя сестра Анна приехала с мужем Николаем. Полина специально выбралась из Полтавы, хотя у неё там была практика. Два Дмитриных брата — оба с жёнами. Артём и Оксана, наши давние общие друзья, которые знали нас ещё со дня свадьбы. Игорь с Кирой. И ещё несколько семейных пар.
Всего — тридцать человек.
Дмитрий сиял. Он был оживлённый, щедрый на улыбки, будто ничего в мире не могло омрачить этот вечер. При всех приобнял меня за плечи, поцеловал в висок и громко сказал:
— Вот она у меня какая. Умница. Хозяюшка. Посмотрите, какой стол накрыла.
Гости заулыбались, кто-то одобрительно закивал. Дмитрий разлил шампанское, поднялся, взял бокал чуть выше уровня груди.
— Я хотел бы сказать пару слов, — начал он уверенно, с тем самым тоном, которым обычно произносят красивые семейные речи. — Двадцать лет вместе — это не просто дата. Это целая жизнь рядом. Это взаимное доверие, поддержка, это…
Я встала.
Не потому, что заранее решила сделать всё именно в этот момент. В голове у меня был совсем другой план: дождаться, пока уйдут гости, и уже потом сказать ему всё. Тихо. Без сцены.
Но слово «доверие» ударило меня так, будто внутри снова щёлкнул тот самый невидимый выключатель. Как тогда, в ноябре. Только теперь звук был оглушительным.
— Можно я тоже скажу? — спросила я и улыбнулась.
Спокойно. Почти вежливо.
Гости захлопали. Дмитрий сел, всё ещё не понимая, к чему это. Наталья Павловна уже достала платочек и промокнула уголки глаз — она всегда начинала плакать на тостах.
— Двадцать лет — это действительно много, — произнесла я, глядя не на гостей, а на Дмитрия. — И раз уж сегодня у нас такая дата, я тоже хочу быть честной.
Он продолжал улыбаться. Но улыбка стала неподвижной.
— Дмитрий, я знаю, кто скрывается под «Пользователем 3». Я знаю, что двенадцатого января ты не ездил во Львов. Я знаю, почему в нашей прихожей пахло чужими духами. И знаю, что в сентябре Артём был в Барселоне, а не сидел с тобой в «Панораме».
Тишина будто разбилась и осыпалась на пол острыми осколками.
Тридцать человек замерли. Никто не кашлянул, не отодвинул стул, не сказал ни слова.
— Это неправда, — тихо произнёс Дмитрий.
Голос у него дрогнул едва заметно. Но я услышала.
— У меня есть журнал входов, — продолжила я так же ровно. — За два месяца — четырнадцать сессий чужого женского профиля. И каждый раз в те часы, когда меня не было дома. Есть выписка по карте: четыре тысячи девятьсот шестьдесят гривен на рестораны и цветы, которых я ни разу не видела. Есть геолокация — три километра от нашего дома в тот день, когда ты якобы был во Львове.
Полина сидела недалеко от меня. Я успела заметить её лицо. Она смотрела на отца молча. Не плакала, не отворачивалась — просто смотрела так, будто впервые видела перед собой не папу, а какого-то незнакомого человека.
— Елена, не надо здесь, — сказал Дмитрий сквозь зубы. Очень тихо. — Пожалуйста.
— А где надо? — Я поставила бокал на стол. Аккуратно, без звона. — Ты годами говорил: «потом», «не сейчас», «я устал», «давай не будем». Ну вот. Мы наконец поговорили.
Потом я повернулась к гостям.
— Простите, что испортила вечер. Еда вкусная, правда. Оставайтесь, пожалуйста. А мне нужно прилечь — разболелась голова.
И я вышла из комнаты.
Прошло три недели.
Дмитрий забрал свои вещи на пятый день. Дверь ему открыла Полина — меня тогда дома не было, я уехала к Анне. Потом мне сказали, что они с дочерью разговаривали примерно полтора часа. О чём именно — Полина не рассказывает. Но после той встречи она отвечает ему сухо и коротко. Сама первая не звонит.
Где он сейчас живёт, я не знаю. И не спрашиваю.
Наталья Павловна позвонила только один раз. Сказала, что я не должна была устраивать такое «при всех», тем более при детях. Я ответила, что, возможно, она права. И попрощалась.
Анна звонит мне каждый день.
А умный унитаз теперь показывает только два профиля. Мой и Полинин.
Каждое утро я смотрю на этот экран и думаю об одном и том же: имела ли я право сказать всё тогда, при тридцати людях? При его родителях, при братьях, при Артёме и Кире, которые знают нас почти всю нашу жизнь?
Может, надо было сначала поговорить с ним наедине, без свидетелей?
Я тогда перегнула?
Или всё-таки поступила правильно?
