Деревня Заречье притулилась на пригорке, будто прячась от злых ветров за старым еловым лесом. От большой дороги к ней тянулась узкая разбитая колея — серая, извилистая, словно брошенная нитка. Как раз возле этой дороги и стоял дом, где жила Ирина.
Ирина Трофимова была тихой женщиной, незаметной, как утренняя дымка над водой. Ей исполнилось сорок. Руки у неё давно огрубели от работы, а во взгляде поселилась та особая деревенская грусть, которую не приобретают за день: она копится годами, терпеливо, молча, без жалоб. Мужа её, Дмитрия, в Заречье знал каждый. Он был из тех людей, которым дома не сидится: то в лес подастся на валку, то уедет в город на стройку. Возвращался обычно не с пустыми руками — привозил деньги, какие-нибудь гостинцы и рассказы о городской суете.
Только за последние пять лет Дмитрий стал пропадать всё чаще. В городе стройки поднимались одна за другой: где новый жилой квартал закладывали, где торговый центр рос, где мост через реку тянули. Работа была нелёгкая и небезопасная, зато платили прилично. Дмитрий приезжал домой на неделю, иногда на две: отсыпался, чинил что-то по хозяйству, колол дрова, помогал Ирине, а потом снова укладывал вещи в рюкзак и исчезал ещё на месяц.
Ирина не перечила. Так уж сложилось — привыкла. Но всякий раз, когда он уходил по выбитой дороге к остановке, она оставалась у калитки и провожала его глазами до самого поворота, пока его спина не растворялась вдали. Потом медленно возвращалась в избу, растапливала печь, садилась у окна и думала о том же, о чём думают женщины, чьи мужья уезжают на заработки: жив ли, сыт ли, тепло ли ему, не приключилась ли беда.
Детей у них так и не появилось. Восемь лет они ездили по врачам, добирались в районную больницу, пили отвары, ходили в церковь и молились. Доктора только вздыхали и разводили руками: мол, не выходит — значит, такая судьба. Ночами Ирина тихо плакала в подушку, а Дмитрий утешал её как мог. Говорил, что и вдвоём можно прожить, что счастье не только в детях. Но после этих слов обычно замолкал, выходил во двор с папиросой и подолгу стоял, глядя в сторону тёмного леса.
В тот самый год, когда всё перевернулось, Дмитрий уехал в первых числах сентября. Урожай уже убрали, дрова сложили под навес, крышу кое-как подлатали к дождям. Перед отъездом он сказал:
— Поеду на стройку. К зиме заработаю. Куплю тебе тёплую шубу и новые сапоги.
Ирина попыталась улыбнуться, но внутри у неё словно тугой узел затянулся. Отговаривать она не стала. Только перекрестила его на дорогу и поправила воротник куртки.
Он ушёл рано утром, когда над рекой ещё держался белёсый туман. Ирина снова стояла у калитки и смотрела, как его фигура становится всё меньше, пока совсем не исчезла за поворотом. Потом она вошла в дом, опустилась на край кровати и долго сидела неподвижно, не находя в себе сил подняться.
Поначалу после отъезда Дмитрия жизнь Ирины шла обычным чередом. Она топила печь, таскала воду, стирала, возилась возле огорода, убирала в доме. Дни вроде бы ничем не отличались один от другого. Но с каждым утром в груди у неё крепло непонятное тревожное чувство. Ирина старалась не обращать на него внимания, убеждала себя, что Дмитрий и раньше уезжал надолго. Только сердце всё равно не находило покоя.
Звонил он редко. Связь в деревне ловила плохо: чтобы поймать сигнал, приходилось выходить за околицу на пригорок, вытягивать руку с телефоном к небу и ждать, пока появятся хотя бы две полоски. Ирина так и делала каждый вечер. Как только начинало смеркаться, она набрасывала на плечи платок и шла на возвышенность. Стояла там на ветру, слушала длинные гудки и ждала, когда в трубке наконец прозвучит его голос — далёкий, усталый, но родной.
— Живой я, работаю, — коротко говорил Дмитрий. — Скоро приеду. Ты как там?
— Нормально, — отвечала она, стараясь говорить спокойно. — Ты береги себя. Ешь как следует. Не простывай.
— Хорошо, Ир. Целую. Не тосковай.
После этого связь почти сразу обрывалась.
Ирина возвращалась домой, ложилась в постель и ещё долго смотрела в темноту. В такие ночи она вспоминала их прежнюю жизнь: как они встретились на танцах в клубе, как Дмитрий ходил за ней следом, как сватался, как шумно гуляли свадьбу. В памяти он оставался молодым, крепким, с озорной улыбкой. А теперь у него уже серебрились волосы, у глаз залегли морщины. Годы проходили, а детский смех в их доме так и не зазвучал.
Ирина ждала. Минул уже второй месяц, а муж всё не возвращался. У магазина соседки начали перешёптываться и бросать на неё косые взгляды.
— Слыхала, Ирин? — как-то протянула баба Галина, растягивая слова с явным удовольствием. — Твой-то, поди, в городе загулял. У Макаровых ведь тоже так было: уехал мужик на заработки — и след простыл. Потом выяснилось, что с другой связался.
— Да что вы, тётя Галин, — устало отмахнулась Ирина. — Дмитрий не такой.
— Они все не такие, пока в город не попадут, — проворчала старуха. — Там соблазнов — хоть отбавляй. Девки нарядные ходят, глазами стреляют. А мужик один, без присмотра.
Ирина только сжала губы и промолчала. Верить этим словам она не хотела. Но где-то глубоко, в самом тёмном уголке души, уже начинал шевелиться холодный страх.
Недели тянулись одна за другой. Снег выпал слишком рано, потом сошёл, и снова зарядили мелкие сырые дожди. Дорога раскисла, превратилась в вязкую грязь. Ирина всё чаще подходила к калитке.
