На третий вечер после их возвращения Дмитрий всё-таки сорвался.
Он вошёл на кухню, где Ирина сидела у стола и аккуратно зашивала его старую рубашку. Не подошёл сразу — остановился у порога, плечом упёрся в косяк и долго молчал, будто слова застряли где-то в груди и никак не желали выходить.
— Ты ведь ни разу меня не спросила, — наконец произнёс он глухо.
Ирина не оторвалась от работы.
— О чём именно?
— О нём, — Дмитрий кивнул в сторону комнаты. — О Кирилле. Кто его мать, откуда он взялся, почему я привёз его сюда… Ты ничего не спросила. Совсем ничего.
Ирина перекусила нитку зубами, разгладила ткань на коленях и только тогда подняла взгляд.
— А зачем спрашивать? Ты вернулся. Мальчик приехал вместе с тобой. Значит, иначе ты не мог.
— Так же нельзя, Ирина! — в его голосе вдруг прорезалась почти мольба. — Ну скажи хоть что-нибудь. Обзови меня, накричи, ударь словом. Ты ведь, наверное, ненавидишь меня.
— Нет, — спокойно ответила она. — Не ненавижу. Я тебя ждала. День за днём ждала. И вот ты здесь. Чего мне ещё требовать?
— Я пришёл не один, — горько усмехнулся Дмитрий. — С чужим ребёнком пришёл. Понимаешь? С чужим.
Ирина некоторое время молчала. Потом отложила рубашку, поднялась и подошла к окну. За стеклом стояла непроглядная темень, ветер бросал в раму мокрый снег, и дом вздрагивал от каждого порыва.
— Я понимаю, что он не мой, — тихо сказала она. — Только от этого ничего не меняется. Он маленький. Ему нужно, чтобы было тепло. Чтобы его накормили, умыли, пожалели. А мы с тобой взрослые люди. Как-нибудь разберёмся между собой.
Дмитрий смотрел на неё растерянно, не находя ответа. Ирина повернулась к нему лицом.
— Одно только запомни, — сказала она уже твёрже. — Я молчу не потому, что мне безразлично. И не потому, что верю всему, что ты мог бы сказать. Я просто жду. Жду, когда ты сам решишься рассказать всё как есть. Без уверток. Без лжи. А пока живите. Кирилл, наверное, давно уснул.
Она подошла к двери в комнату и осторожно приоткрыла её. Кирилл лежал на кровати, свернувшись под тяжёлым ватным одеялом маленьким комочком. Во сне он нахмурил лоб по-взрослому и что-то невнятно пробормотал.
— Спит, — шёпотом сказала Ирина. — Не тревожь его. Остальное потом.
И, накинув платок, вышла во двор — глотнуть морозного воздуха и скрыть то, что сжимало ей горло.
Потянулись дни.
Дмитрий устроился в лесничество: распиливал брёвна, латал заборы, брался за любую работу у соседей, если те просили помочь за небольшую плату. Он будто нарочно не давал себе остановиться. Уходил затемно, возвращался уже к ночи, ел быстро и молча. С Кириллом говорил мало, короткими фразами, но, когда Ирина уходила по делам, оставался с мальчиком без жалоб. Сажал его рядом, давал ломоть хлеба, посыпанный сахаром, показывал, как из спичек сложить маленький колодец.
Кирилл понемногу оттаивал. Уже не вздрагивал от каждого движения, не прятал глаза, когда Ирина подходила близко. Иногда на его лице появлялась осторожная улыбка — робкая, недоверчивая, но живая.
А Ирина смотрела на него с такой нежностью, что сама пугалась. Она не могла толком объяснить, откуда в ней взялось это чувство. Казалось бы, чужой мальчишка, принесённый в её дом вместе с болью и тайной. А сердце всё равно тянулось к нему, как к своему. Она кормила его, умывала по утрам, стирала его рубашонки, перед сном рассказывала сказки. И однажды Кирилл впервые по-настоящему рассмеялся, когда она посадила его к себе на колени и стала легонько подбрасывать.
В селе всё это, конечно, замечали. У колодца, возле лавки, у калиток люди перешёптывались и покачивали головами.
— Чужого ребёнка пригрела, — говорили одни. — Вот уж Ирина… добрая душа. Святая, не иначе.
Но находились и такие, кто видел в происходящем нечто другое.
— А вы приглядитесь, — шептала одна женщина соседкам у колодца. — Мальчонка-то будто на неё похож. Особенно когда улыбается. Прямо Ирина в детстве.
— Да что ты выдумываешь! — возражали ей. — У него глаза тёмные, почти чёрные, а у Ирины вон какие светлые.
— Глаза — одно, — не сдавалась та. — А жесты? А как голову набок клонит? Манера-то её.
Спорили долго, строили догадки, но ни к чему так и не приходили.
Дмитрий эти разговоры слышал. Не отвечал никому. Только по ночам выходил на крыльцо и курил одну папиросу за другой, глядя в темноту так, будто там мог найти спасение.
Однажды он опять не выдержал. Зашёл к Ирине в сарай, где она как раз кормила свинью, и остановился у входа.
— Ирина, — сказал он хрипло. — Я должен рассказать тебе про его мать.
Она поставила тазик в сторону, опустилась на чурбак и устало вздохнула.
— Говори, раз пришёл.
— Её звали Люба, — начал Дмитрий, и каждое слово давалось ему с трудом. — Она жила в городе, работала в столовой. Добрая была женщина. Одинокая. Я… сам не знаю, как всё случилось. А когда она сказала, что ждёт ребёнка, я испугался. Сказал, что это не моё. Что у меня жена. Просил не ломать мне жизнь. И уехал.
Он умолк. Ирина не произнесла ни слова.
— Потом она умерла, — продолжил он после тяжёлой паузы. — Кирилл остался один. Мне его отдали из больницы, потому что в бумагах я был записан отцом. Куда я мог его деть? В детский дом? Вот и привёз сюда. К тебе. Потому что… потому что кроме тебя у меня никого нет.
Ирина долго смотрела на него неподвижно. Потом поднялась и подошла ближе.
— Неправду говоришь, Дмитрий, — сказала она тихо.
Он дёрнулся, словно его ударили.
— Что?
— Лжёшь, — повторила Ирина. — Про эту Любу. Не было никакой Любы.
— Как ты можешь такое говорить?
— А вот так могу, — она сделала ещё шаг, и в её взгляде появилось что-то непривычное, жёсткое. — Я, может, и молчаливая. Но не слепая. Пятнадцать лет ты смотрел мне прямо в глаза. А теперь прячешь взгляд. Значит, врёшь.
Дмитрий закрыл лицо ладонями.
— Я всё ещё жду, — сказала Ирина. — Правду жду. Три месяца ждала и дальше подожду, если надо.
После этих слов она развернулась и вышла, оставив его одного посреди сарая.
Минуло ещё семь дней.
Как-то вечером Ирина сидела на крыльце, укрыв плечи тёплой шалью, а Кирилл устроился у неё на коленях и что-то оживлённо показывал ей в ладошке.
