Артём и Ирина прожили под одной крышей двадцать семь лет.
Нельзя сказать, что всё это время они жили в безоблачном согласии. Скорее, просто давно притёрлись друг к другу: быт стал общим, привычки переплелись, разговоры укоротились до самых нужных фраз — «борщ уже холодный», «куда делась моя кепка», «зайди к Светлане, возьми яйца». О любви вслух они не вспоминали уже лет двадцать. Она будто спряталась глубоко внутрь — в усталость, в привычное хозяйство, в общий двор, общий огород, корову и дом. В селе почти все так жили.
Артём был человеком рукастым. Во дворе у него стояла небольшая столярная мастерская, зато оборудованная как следует: старый дедов верстак, рубанки, стамески, аккуратно разложенный инструмент. Зимой он вырезал игрушки — лошадок, машинки, тележки, без единого гвоздя, на деревянных шкантах, — и бесплатно отдавал местной ребятне. Ирина каждый раз сердито ворчала:
— Ты хоть знаешь, сколько сейчас дерево стоит? А ты всё раздаёшь!
— Ирин, — спокойно отвечал он, — я же не доски продаю. Я детям радость делаю. А радость должна доставаться даром.
Летом он всё собирался строить лодку. Точнее, годами мечтал о ней — кедровой, на два весла, такой, какая когда-то была у его деда. Заготовленные доски лежали в мастерской уже лет пять, с того самого дня, как он купил их у мужика с пилорамы. Но дело всё откладывалось: то времени не хватало, то сил, то он махал рукой и говорил: «Вот разберусь с делами, Ирин, тогда и возьмусь».
Ирина работала медсестрой в амбулатории — единственной на два соседних села. Её уважали: не жаловалась, не капризничала, к чужой боли относилась спокойно и по-человечески. Укол сделает — ещё и тёплое слово найдёт.
Их сын Максим после техникума перебрался в Киев. Работал, снимал жильё, звонил обычно по воскресеньям.
Жизнь у них была самая обыкновенная. Семья — тоже обычная. Так, наверное, и тянули бы они дальше, до глубокой старости, если бы не та осень.
Артём начал терять вес.
Сначала это почти не бросалось в глаза: подтянул ремень на одну дырку — и вроде ничего особенного. Но Ирина присмотрелась внимательнее и заметила: щёки впали, кожа на лице стала сероватой.
— Артём, ты что-то совсем есть перестал?
— Да ем я, ем. Просто осень, бывает.
— Сейчас ты у меня поешь.
Она сварила крепкий бульон и заставила его всё съесть. Он послушно съел, а ночью скрутило живот.
— Гастрит, — сказал утром Артём, придерживая рукой бок. — Сама видишь, вот тут тянет. Может, на рыбалке какую траву жеванул.
— Какая рыбалка, если уже октябрь! — всплеснула руками Ирина. — Поезжай в районную больницу. Попроси Галину, она как раз до райцентра собиралась, подвезёт тебя.
— Поеду, поеду. Куда я денусь.
В райцентре он действительно сходил в больницу. Домой вернулся через три дня — внешне спокойный, даже будто повеселевший.
— Гастрит, — сообщил он. — Выписали таблетки, сказали диету держать. Попью — и всё пройдёт.
Ирина молча посмотрела на мужа. За двадцать пять лет в медицине она научилась читать по глазам не хуже, чем по результатам анализов. А в его взгляде появилась какая-то тяжёлая, непривычная тишина. Он старался держаться бодро, словно перед кем-то отчитывался и хотел убедительно сыграть здорового человека.
— А лечиться где будешь? Лёг бы хоть на неделю в стационар.
— Да кто меня с гастритом положит, — отмахнулся Артём. — Дома полечусь.
И почти сразу ушёл в мастерскую. Там вскоре застучал молоток.
Через два дня Ирина сама отправилась к заведующему районной больницей.
С личными просьбами она к нему никогда не ходила. В этот раз вошла не как родственница пациента, а как коллега к человеку, с которым уже лет двадцать пересекалась на медсовещаниях. Заведующий, Андрей Михайлович, поднял на неё глаза и, кажется, всё понял ещё до её слов.
— Садись, Ирина.
Она опустилась на стул.
— Ты из-за Артёма?
— Да.
Он немного помолчал, выдвинул ящик стола, достал папку, пролистал несколько листов и снова закрыл.
— Ирина, не знаю, как тебе это сказать… В тот день мы ему сделали всё, что нужно: и КТ, и кровь, и остальные обследования. — Андрей Михайлович снял очки, устало потёр переносицу. — Четвёртая стадия. Уже с метастазами. Оперировать поздно. Химию можем назначить только поддерживающую, но ты сама понимаешь…
Сначала Ирина словно не осознала услышанного. Не потому, что не понимала медицинских слов, — она прекрасно понимала каждое. Просто эти слова никак не могли соединиться с Артёмом. С её Артёмом, который ещё вчера чинил соседке газонокосилку и сердился на заржавевшие болты.
— А анализы точно его? — растерянно спросила она, тут же понимая, как глупо это звучит.
— Его, Ирина. Точно его.
— А почему вы… Он сам что?
— Он не спрашивал, — Андрей Михайлович развёл руками. — Спросил бы прямо — мы бы сказали. Но он не стал. Такое бывает. Люди ведь многое чувствуют заранее.
