Дарья сразу вытянула шею, пытаясь прочитать через её плечо.
Текст оказался совсем коротким. Позже я могла воспроизвести его без единой ошибки — ведь сама же переписывала записку начисто.
«Валентина Сергеевна. Три года подряд я полностью оплачивала ваш отдых у моря: жильё, дорогу, еду, расходы на шестерых человек. За два лета вышло сто тридцать шесть тысяч гривен, третье должно было пройти по той же схеме. В ответ я получила три магнитика-ракушки и прозвище “семейный кошелёк”. Так вот, кошелёк закрыт. В этом году вы отдыхаете самостоятельно. На деньги, которые Андрей перечислил “на дорогу”, я сняла для вас эти комнаты. Они простые, зато рядом море. Вы заслужили их не меньше, чем я заслужила три года молчания. Отдыхайте. Я тоже уехала к морю. Одна. Юлия».
Валентина Сергеевна застыла посреди перрона: в одной руке у неё дрожал листок, в другой звякали ключи. Билеты, зажатые веером, безвольно опустились. Она уже набрала воздуха, чтобы что-то сказать, но слов не нашлось. За все эти годы впервые ей было нечем меня упрекнуть — просто потому, что меня рядом не оказалось.
А я в то самое утро стояла совсем на другом перроне, за два города от них, на небольшой станции, куда давно мечтала выбраться одна и всё время откладывала. Со мной была всего одна сумка и одна бронь — маленькая комната с видом на воду, оформленная на моё имя, оплаченная моими деньгами и предназначенная только для меня.
В кармане лежали те самые три ракушки-магнита. Перед выходом я сняла их с холодильника, положила в конверт, а конверт отдала Арсению вместе с ключами. Пусть возвращаются туда, откуда привезли. Мне эти сувениры больше были ни к чему.
Телефон зазвонил, когда я уже шла к берегу. На экране высветился Андрей.
— Юлия, ты вообще понимаешь, что натворила? — его голос звенел от злости. — Мама стоит на вокзале, рыдает, звонит мне и говорит, что ты передала их какому-то Арсению! Ты соображаешь, какой спектакль устроила? При Дарье, при детях!
Я остановилась. Впереди тянулась вода — гладкая, серая в утреннем свете. На всём берегу не было ни души.
— Я ничего страшного не устроила, Андрей, — сказала я спокойно. — Я организовала им отпуск. Комнаты возле моря оплачены. Именно этого твоя мама хотела все эти три года. Просто теперь — без моего участия.
— Ты не могла хотя бы позвонить? Нормально предупредить?
— Я предупреждала, — напомнила я. — За ужином. Только ты тогда смотрел в окно.
Он замолчал. В трубке шумел вокзал, а где-то на заднем плане слышался голос Валентины Сергеевны — одновременно растерянный и требовательный.
— Возвращайся домой, — произнёс Андрей после паузы. — Приедешь, поговорим.
— Я в отпуске, — ответила я. — Впервые за три года. Разговаривать будем, когда я вернусь.
Я убрала телефон в сумку и пошла дальше. Песок под ногами ещё хранил ночную прохладу, зато солнце уже мягко грело плечи.
Минуло две недели.
Родственники всё-таки отдохнули — а что им оставалось, если комнаты были оплачены, а море находилось рядом? Домой они вернулись загоревшие и смертельно обиженные. Ракушек мне в этот раз никто не привёз.
Валентина Сергеевна не звонит. Дарья написала однажды — длинное сообщение о том, что «с родными так не поступают» и что дети «переживали из-за бабушки». Я оставила его без ответа.
Андрей теперь ходит по квартире тише обычного. Ночует дома, но между нами будто погасили верхний свет: где-то светят только слабые дежурные лампы, и мы оба ждём, кто первым решится сказать что-нибудь по-настоящему важное. Каждый вечер он звонит матери, а потом долго сидит на кухне молча. Валентина Сергеевна зовёт его к себе на выходные — одного, без меня.
На холодильнике осталось пустое место. Ровный белый прямоугольник там, где три года подряд висели те самые ракушки. Я не стала закрывать его новой фотографией или магнитом.
Я не кричала, не собирала чемоданы мужа, не хлопала дверями и не устраивала сцен. Я просто перестала быть удобным кошельком и впервые уехала к морю сама — за свои деньги, для себя и одна.
Андрей говорит, что я выставила его мать в неприглядном свете перед всей роднёй. Возможно. Только почему-то его не смущали три года, когда эта самая мать распоряжалась моими деньгами как своими, называла меня безотказной при детях и благодарила за отпуск магнитиком с ракушкой вместо обычного «спасибо».
Так кто в этой истории кого действительно опозорил?
