Но стоило мне переступить порог квартиры, как вся моя готовность быть мягче рассыпалась. На кухне моя герань почему-то оказалась не на подоконнике, где стояла много лет, а прямо на полу. Андрей передвинул её, чтобы освободить место для своей электробритвы с длинным шнуром: там, видите ли, была удобная розетка.
Цветок стоял боком, нижние листья примялись, из горшка на линолеум высыпалась земля. Горшок был тяжёлый, старый, керамический — ещё мамин. Я молча подняла его, вернула на место, собрала веником землю. Андрей в это время сидел за кухонным столом и пил чай из моей любимой кружки. Смотрел спокойно, без наглости и без смущения, будто мы с ним не родственники через десятые руки, а соседи в какой-нибудь коммунальной квартире.
— Андрей, нам нужно поговорить, — произнесла я и села напротив.
Потом взяла у него из рук свою кружку, вылила чай в раковину и налила себе свежий. Он удивлённо моргнул, но ничего не сказал.
— Ну давай, — согласился он после паузы. Достал другую кружку, ту, что с маленьким цветком на боку, плеснул туда заварки. — Только ты сразу не заводись.
Я не стала повышать голос. Просто спросила, что он собирается делать дальше.
Оказалось, что никаких внятных планов у Андрея нет. Вообще никаких. Он приехал, потому что его позвала сестра. Работу пока даже не начал искать: «Какая тут работа? Я всю жизнь на пилораме, а здесь что — на склад идти мешки таскать?»
Документы у него были в порядке, но он даже не удосужился достать их из сумки. Сама сумка так и стояла у меня в прихожей — огромная, клетчатая, с порванной ручкой. Он разбирал её понемногу, вытаскивал вещи и складывал на полку в шкафу, которую я когда-то освободила для сына. Мои полотенца, мои простыни, мои домашние мелочи — всё бралось без вопроса, будто так и должно быть.
— Андрей, так не делается, — сказала я как можно ровнее. — Ты второй день живёшь в моей квартире. Ты не спросил, можно ли тебе остаться. За жильё ты не платишь. Еду не покупаешь. Пользуешься моими вещами. Это неправильно.
Он пожал плечами. В лице его не было откровенной наглости, скорее какая-то искренняя растерянность.
— А что тут такого? Ты же всё равно одна живёшь. Комната пустует. Я тебе не мешаю. Даже картошку пожарил — на всех.
— Картошка была моя.
— Ну куплю я картошку, — отмахнулся он. — Скажи только сколько. Я же не в курсе, как у вас тут принято.
Я стала объяснять ему про оплату квартиры. Про воду по счётчику, про электричество, про то, что каждый лишний час работающего телевизора — это не просто фон, а деньги. Что холодильник, распахнутый настежь, тоже мотает лишние киловатты. Что за коммунальные услуги у меня выходит примерно тысяча четыреста гривен в месяц, а ещё около шестисот — за телефон и интернет, которым он, между прочим, уже успел воспользоваться. Я сама видела, как он сидел за моим ноутбуком и читал футбольные новости.
Андрей слушал, время от времени кивал. Потом сказал:
— Ну ты пойми, я пока без работы. Устроюсь — буду платить. Записывай там, считай, что набежало. Я же не отказываюсь. Я понимаю, что за всё надо рассчитываться.
Понимал он на самом деле или просто говорил то, что нужно, я так и не разобрала. Только денег от него не появилось ни через неделю, ни через две.
Работу он тоже не искал. По утрам, когда я уходила к восьми, он ещё спал. Дверь в комнату сына была закрыта, из щели тянуло жаром — Андрей включал обогреватель на максимум, хотя я просила этого не делать. Электричество он расходовал так, будто платил за него кто-то невидимый.
Я стучала, напоминала:
— Андрей, выключи обогреватель.
Из-под одеяла доносилось сонное:
— Сейчас, сейчас, выключу.
Вечером я возвращалась — обогреватель снова работал. Андрей сидел на кухне перед телевизором. На столе валялась пустая упаковка от пельменей. Моих пельменей. Я купила их в пятницу по скидке — четыре пачки, рассчитывала растянуть хотя бы на пару недель. В морозилке осталась одна.
— Андрей, ты ходил хоть на одно собеседование?
— Да был я в одном месте, — лениво ответил он, переключая канал. — Им грузчики нужны, но с медицинской книжкой. У меня её нет. Сказали — оформляй. А это опять деньги. Да и вообще, у меня спина больная, мне тяжёлое таскать нельзя.
Со спиной у него действительно что-то было. Он даже показывал справку. Только справка оказалась старой, трёхлетней давности, выданной в Полтавской районной больнице. В медицине я не разбираюсь, спорить не могла, но мне казалось: если нельзя быть грузчиком, это ещё не значит, что нельзя работать вообще.
Можно ведь устроиться сторожем. Вахтёром. Гардеробщиком. В нашем городе три завода, две оптовые базы, складов — хоть отбавляй. Люди требуются везде.
— Ты пробовал искать что-нибудь другое? — спрашивала я.
— А смысл? — вздыхал Андрей и снова щёлкал пультом. — Сейчас без знакомых никуда не берут. Везде свои люди.
Подобные разговоры повторялись каждые два-три дня, только слова немного менялись. В конце концов я перестала закупать продукты про запас. Брала ровно на один день, часть еды уносила с собой на работу в пакете и прятала в офисном холодильнике. Андрей стал есть всё, что удавалось обнаружить дома.
Однажды я открыла холодильник и увидела начатую банку маринованных огурцов. Ту самую банку, которую мы с мамой закатывали лет шесть назад. Она стояла в кладовке в самом дальнем углу, вся в пыли. Я не то чтобы берегла её специально, просто всё никак не решалась открыть.
Андрей решился за меня. Открыл. Съел половину. Остаток так и простоял в холодильнике, пока рассол не помутнел и огурцы не испортились.
Я вынесла банку к мусорному ведру. Мамину банку. С крышкой, на которой её рукой было написано: «Огурцы сол. 2019 г.».
И именно тогда я заплакала. Впервые за всё это время. Стояла над ведром, держала в руках стеклянную банку, смотрела на мамин почерк с наклоном влево — учителя в школе всегда ругали её за этот странный наклон, — а слёзы сами катились по лицу. Не из-за огурцов, конечно. А из-за того, что посторонний человек залез в мою жизнь так же просто, как в эту банку: увидел, что она стоит, открыл и взял.
С Юлией на работе мы почти перестали общаться. Точнее, это я перестала с ней разговаривать. Она несколько раз пыталась начать беседу, спрашивала, как там Андрей, не слишком ли он мешает.
