Она неловко передёрнула плечами, будто ей самой стало стыдно за мать, и опустила глаза в свою тарелку.
А я в тот миг словно увидела всю комнату не изнутри, а откуда-то сверху. Будто стою не у стола, а парю под потолком и смотрю на эту картину чужими глазами. Передо мной — стол, заставленный блюдами, ради которых я поднялась ещё затемно и с шести утра не присела ни на минуту. Вокруг — пятнадцать человек, которые годами приходили ко мне есть, пить, смеяться, праздновать, а взамен привыкли относиться ко мне как к бесплатной прислуге. И я — женщина шестидесяти четырёх лет, в фартуке, с горячей тарелкой в руках, должна сейчас покорно улыбнуться после того, как меня при всех назвали пустой, никчёмной и удобной. В мой собственный день рождения. В моей квартире. За моим столом.
Но улыбки у меня больше не нашлось.
Я без спешки опустила блюдо на скатерть. Провела ладонями по полотенцу, вытирая пальцы. Затем развязала завязки фартука, сняла его через голову и аккуратно положила прямо посередине стола, между закусками и салатниками. Разговоры оборвались. Люди замерли, ещё не понимая, что происходит. А я выпрямилась, будто только сейчас вспомнила, что у меня есть спина и плечи, и заговорила ровным голосом. Кричать не хотелось. Да и не требовалось.
— Знаешь, Светлана, — произнесла я спокойно, — ты двадцать лет приходишь в мой дом и двадцать лет учишь меня жить. А я всё это время молчала. Сегодня молчать не стану. Да, готовлю я хорошо. Этими руками я два десятка лет накрывала для вас столы, встречала, кормила, старалась, чтобы всем было тепло и сытно. А ты всё это время считала нормальным надо мной подтрунивать. И самое странное знаешь что? Не твои слова. А то, что я сама разрешала так со мной обращаться. Вот в этом я действительно была глупа, тут ты угадала.
Тишина в комнате сделалась такой густой, что из кухни было слышно, как размеренно падают капли из крана.
— Так вот, — продолжила я, оглядев их по очереди. — Больше я этого не разрешаю. Сегодня вы в последний раз отмечаете что-либо в моей квартире. Кухня закрывается. Окончательно.
Сергей растерянно приоткрыл рот:
— Наталья, ты что, из-за шутки так? Светлана ведь не со зла, она по-доброму…
— По-доброму так не унижают, Сергей, — перебила я. — А теперь послушайте ещё одну новость. Я специально оставила её на сегодня. Эту квартиру я продаю.
Вот тут они притихли уже по-настоящему. Потому что мою большую квартиру в хорошем доме они, кажется, давно распределили в своих головах. Думали, наверное, что потом она достанется Юлии: всё же родственники, не чужие люди. Они смотрели на моё жильё так, будто оно уже почти их. А я всё это видела. И тоже молчала.
— Да, продаю, — повторила я, неожиданно даже с удовольствием. — Покупатель уже найден. Себе возьму маленькую, светлую, только для меня одной, где-нибудь у моря, в Одессе. Давно хотела жить там, где пахнет солью и ветром. А оставшиеся деньги пущу на себя. Буду ездить, смотреть города, отдыхать, покупать то, что мне нравится. Пока вы думали, что я тут одна сижу и тоскую, я записалась в хор. Мы уже выступаем. Ещё я хожу в клуб, у меня появились приятельницы. Представьте себе, есть люди, которым я интересна просто так, без кастрюли холодца и тазика оливье. Так что скучать мне некогда. А вот вам теперь придётся самим искать, где собираться и кто будет строгать салаты ведрами.
Я посмотрела на каждого из них — на этих растерянных, обиженных, ошарашенных людей, привыкших брать и не благодарить, — и закончила:
— Спасибо, что пришли. Дверь я перед вами не запираю, но кухня для вас закрыта. А сейчас извините: у меня есть дела приятнее, чем отмывать после вас тарелки. Праздник окончен.
После этих слов я вышла на балкон. Стояла там, вдыхала вечерний воздух, и сердце билось часто-часто, но уже не от испуга. В груди разливалась такая лёгкость, какой я давно не знала. Словно целых два десятилетия я ждала права наконец вдохнуть полной грудью.
