— Понимаешь?
Разговор закончился, а я ещё долго не могла подняться с места. Просто сидела с телефоном в руке и смотрела в окно, почти не замечая, что происходит за стеклом.
Татьяна Сергеевна звонила вовсе не затем, чтобы что-то прояснить или извиниться. Ей нужно было другое: проверить, смирилась ли я, не собираюсь ли поднимать шум и портить всем настроение. Как будто она осторожно приложила ладонь ко лбу — нет ли жара. Убедилась: температура нормальная, опасности нет.
И в тот момент я вдруг отчётливо поняла: злость мне сейчас не помощник. Злятся обычно тогда, когда не понимают, куда двигаться дальше. А у меня, наоборот, постепенно начинала складываться картина.
Спустя несколько дней я случайно увидела Дарью. Мы пересеклись в торговом центре, в магазине с товарами для дома. Она была с подругой, оживлённая, довольная, перебирала образцы тканей. Заметив меня, Дарья улыбнулась так легко, будто между нами ничего странного не произошло.
— Ирина, привет! Как ты?
— Нормально, спасибо. А ты?
— Отлично. Выбираем шторы в новую квартиру. Там такие большие окна, хочется чего-то светлого, воздушного.
Она говорила об этом просто, с тем самым приятным волнением, с которым обсуждают ремонт, мебель, будущий уют. Ни смущения, ни паузы, ни попытки обойти тему. Или она правда не видела в ситуации ничего неловкого, или прекрасно умела держать лицо.
— Здорово, — ответила я.
— Обязательно приходите, когда мы всё более-менее приведём в порядок. Алексей будет рад. И Татьяна Сергеевна всё говорит, что нам надо чаще собираться всей семьёй.
Вот эти слова — «всей семьёй» — задели особенно неприятно. Не ударили грубо, нет. Скорее царапнули изнутри. Будто мы действительно одна большая дружная семья, где никто никого не делит и всем отмеряют одинаково.
— Конечно, — сказала я.
На этом мы и разошлись.
Пока я ехала домой, я всё думала о Дарье. Скорее всего, она действительно была не виновата. Ей дали — она взяла. Кто бы на её месте отказался от квартиры? Дело было не в ней.
Дело было в том, как Татьяна Сергеевна провела черту. Очень аккуратную, но отчётливую: вот те, кто по-настоящему учитывается, а вот остальные — их вроде бы любят, уважают, приглашают за общий стол, но всерьёз в расчёт не берут.
И ещё вопрос был в Дмитрии. Вернее, в том, что он с этой чертой ничего не сделал.
Мы снова поговорили об этом. Уже без ссор, без повышенных тонов. Я не пыталась давить, не устраивала сцен. Просто сказала прямо: меня задел не сам подарок, а то, как всё было обставлено. И ещё то, что Дмитрий сидел рядом, всё слышал, всё видел — и промолчал.
— Ира, а что я должен был сделать? — устало спросил он. — Встать при всех и спросить у мамы, почему Алексею квартира, а нам полотенца?
— Не при всех. Потом. Наедине. Можно было сказать, что это выглядело некрасиво.
— Но это же её деньги. Её выбор.
— Дмитрий, я сейчас не о деньгах. Я о том, как человек чувствует себя внутри семьи.
Он смотрел на меня внимательно, и я понимала: смысл моих слов до него доходит. Но вместе с тем он отчаянно не хочет ввязываться в этот конфликт. С матерью он вообще никогда не хотел спорить по-настоящему. За восемь лет я научилась различать это выражение на его лице.
— Я попробую как-нибудь с ней поговорить, — произнёс он наконец.
— Хорошо.
Только между «как-нибудь» и «я поговорю» была огромная разница.
Валерия выслушала мой рассказ молча. Не перебивала, не вставляла едких замечаний, хотя обычно могла. А потом спросила:
— И что ты сама собираешься делать?
— Пока ничего, — ответила я. — Наблюдаю.
— За чем именно?
Я не сразу нашла слова.
— За тем, как у них всё устроено. В этой семье. Мне казалось, что за восемь лет я уже поняла правила. А оказалось, что не до конца.
Валерия медленно кивнула.
— И что ты увидела?
— Что Татьяна Сергеевна очень ловко умеет делать вещи, которые напрямую несправедливостью не назовёшь. Всё вроде объяснимо. Всё заранее оправдано. Алексею когда-то обещали. Нам помогли с первым взносом. Мы взрослые, сами справимся. Формально всё логично. Только осадок всё равно остаётся.
— Такое чувство, будто тебя там просто нет?
— Примерно так.
Прошло ещё около полутора недель. Дмитрий всё-таки поговорил с матерью. Узнала я об этом почти случайно: он между делом обмолвился, что они виделись и что он «объяснил ситуацию». Когда я попросила рассказать, что именно он сказал и как она отреагировала, Дмитрий замялся.
— Ну… мама сказала, что ты всё не так поняла. Что полотенца были просто дополнительным подарком. И что мы с Алексеем вообще в разных обстоятельствах.
— Дополнительным к чему? — спросила я.
Дмитрий промолчал.
И вот тогда всё окончательно встало на свои места. Татьяна Сергеевна не считала, что поступила некрасиво. В её представлении она всё разложила правильно и разумно. А если мне от этого неприятно — значит, проблема во мне, в моей чувствительности, в моём неправильном восприятии.
Дмитрий же не был готов спорить с ней всерьёз. Потому что настоящий спор с матерью требовал бы занять чью-то сторону. А выбирать он не хотел.
Я не испытывала к нему злости. Просто перестала ждать, что он что-то изменит.
В конце июля нам предстояла поездка к Татьяне Сергеевне на дачу.
