Марина заранее готовилась увидеть сплошные заросли. Всю поездку — тысячу двести километров в вагоне — она мысленно представляла, как будет пробираться сквозь крапиву выше пояса, как станет рвать её руками в новых плотных перчатках, купленных нарочно для этого, и как ей будет мучительно стыдно. К стыду она тоже пыталась привыкнуть заранее, будто к ледяной воде, в которую всё равно придётся войти.
Десять лет она не приезжала к матери. Туда, за берёзовую посадку, на спокойный склон над рекой, где город провожает своих навсегда. Десять лет — если произнести вслух, звучало почти неправдоподобно. Сначала она не смогла приехать, потому что боль была слишком свежей и резала на каждом вдохе. Потом появились расстояние, работа, собственные беды, развод, вечная нехватка сил. А потом случилось самое страшное: чем дольше откладываешь дорогу, тем тяжелее решиться на неё. Вина, как долг, тоже обрастает процентами — незаметно, но безжалостно.
Про их отношения с матерью надо сказать прямо, иначе вся эта история не сложится. Близкими они не были. Любили друг друга — конечно, любили, — только любовь эта была неровная, угловатая, такая, в которой обеим постоянно казалось, что именно их обделили теплом. Мать держалась замкнуто, говорила мало, жила по строгим внутренним правилам: не жаловаться, не высовываться, жить по средствам. Марина, повзрослев, уехала за тысячу двести километров не только ради работы — если уж быть честной. Она бежала от этой сухости, от перелицованных пальто, от тонкой тетради, куда мать всю жизнь аккуратно, столбиком, заносила каждую трату до последней копейки. Однажды, ещё в юности, во время ссоры Марина выкрикнула: мол, ты даже не скупая, ты просто застёгнутая на все пуговицы. Мать тогда не стала отвечать. Только постояла молча, развернулась и вышла. И это молчание оказалось больнее любого крика.
Они созванивались по воскресеньям. Разговоры длились минут семь: погода, здоровье, всё нормально, у меня тоже всё хорошо. Дважды в год Марина приезжала с подарками, а мать неизменно говорила: «Зачем тратилась?» Вот, собственно, и вся их близость. Потом матери не стало — внезапно, тихо, без лишнего шума, как она вообще всё делала. И только после этого выяснилось, что те самые семь воскресных минут были не пустяком, а огромной, невозвратимой роскошью.
И теперь Марина стояла перед оградкой и не могла понять, что именно видит.
Оградка была выкрашена в голубой цвет. Ровно, тщательно, без подтёков. Не этим летом, но и не давным-давно: краске, на глаз, было года два, не больше. Внутри не торчало ни единого сорняка. Песок был просеян, дорожка выложена самой обычной серой плиткой, зато аккуратно. На холмике росли многолетние цветы — ухоженные, подсыпанные землёй, явно не брошенные на произвол. А у самого памятника, в пластиковой банке из-под воды, стояли астры. Свежие. Им было от силы два дня — лиловые, с белыми серединками.
Марина сжимала в руке перчатки и чувствовала себя так, будто пришла в дом собственного детства, а там уже навели порядок чужие руки, и на кухне пахнет чужим пирогом.
Первая мысль была простая: ошиблась. Она даже вышла за оградку, сверила ряд, номер, оглядела соседние могилы. Нет, всё совпадало. Вот мамина фотография на камне — овальная, та самая, где она в белом воротничке смотрит чуть в сторону, словно недовольна казённым фотографом. Валентина Сергеевна. Мама.
Кто мог это делать? Родни в городе почти не осталось: тётка ещё раньше Марины перебралась к сыну в Сумы, двоюродные разъехались кто куда. Соседки со старого двора? Да и их самих почти никого не было. Отец? Он ушёл, когда Марине исполнилось девять, жил где-то на юге и не приехал даже тогда, десять лет назад, на похороны.
Марина поставила свои цветы рядом с чужими астрами, некоторое время посидела на лавочке — её раньше тоже не было, значит, кто-то вкопал, — а потом поднялась и пошла искать сторожа.
Сторожа она нашла у ворот, в маленькой будке, на окне которой стояла герань. Это почему-то поразило Марину отдельно: герань в таком месте, среди тишины и камней. Сторожа звали Григорий. На вид ему было около семидесяти. Он пил чай из термоса с таким достоинством, будто перед ним стоял не термос, а начищенный самовар.
— Двадцать третий ряд? Валентина Сергеевна? — переспросил он, щурясь и перебирая в памяти. Вспомнил почти сразу — наверное, у него тут всё было разложено по каким-то своим приметам, как эти герани на подоконнике. — А-а, голубая оградка. Ходит к ней одна женщина.
— Какая женщина? — Марина сама услышала, как резко прозвучал её голос.
— Да обычная. Уже немолодая. Постарше вас будет, и прилично. По субботам приходит, с самого утра. Банку с водой таскает от колонки. Тяжело ей, я говорил: оставляй, мол, у меня, чего носить туда-сюда. Не оставляет. Гордая.
— А имя её вы не знаете?
Григорий пожал плечами.
— А мне оно зачем? Тут, дочка, не клуб знакомств. Приходит человек, ухаживает — честь ей за это. Лет десять уже ходит, при мне точно.
— Десять? — У Марины по спине пробежал холодок. — Прямо все десять?
— Ну а что я говорю? Как Валентину Сергеевну похоронили, так вскоре и появилась. Я сперва решил — сестра какая-нибудь. Потом смотрю: в большие поминальные дни, когда весь город сюда тянется, её нет. А приходит по субботам, отдельно от всех. Значит, не родня. Родня обычно по календарю ходит, а эта — по совести.
Марина вернулась к оградке и стала рассматривать всё заново — уже не как место своей вины, а как след, оставленный неизвестным человеком. Плитка. Лавочка. Многолетники, подобранные с умом: одни должны были цвести весной, другие летом, третьи держаться почти до октября. Это не делалось за один раз. За всем этим стояли годы: тихие, упорные, безымянные субботы, банка с водой от колонки, согнутая спина, чьи-то руки в земле.
В поезде Марина думала, что задержится в городе всего на три дня: уберёт могилу, постоит, попросит прощения и уедет обратно. Теперь этот план рассыпался. Уехать, не узнав, кто все эти годы приходил к её матери вместо неё, она уже не могла.
