— Ты хоть понимаешь, что сейчас делаешь?! — Дмитрий сорвался почти на крик в тот миг, когда тяжёлый синий чемодан на колёсиках с грохотом плюхнулся прямо в ровные грядки клубники, ломая сочные зелёные кустики и раскидывая во все стороны комки влажной земли.
— Делаю то, что давно надо было сделать! — пронзительно выкрикнула Виктория. От злости её лицо налилось тёмным румянцем, а на шее резко выступили напряжённые жилы. — Это моя дача! А вы здесь никто! Собирайте свои тряпки и вон отсюда, пока я полицию не вызвала!
Полина замерла у калитки и почувствовала, как внутри поднимается холодная, тяжёлая ярость. День был ясный, солнечный: тёплый свет заливал старый, немного запущенный, но такой дорогой сердцу сад, где ещё накануне они с Дмитрием представляли себе спокойные дни долгожданного отпуска. В воздухе стояла утренняя свежесть, перемешанная с запахом влажной листвы, земли и цветущей жимолости. И вдруг в эту мирную картину ворвался истеричный визг, одним махом разрушивший ощущение родного семейного укрытия, которое они столько лет пытались беречь.
— Виктория, какая полиция? — Полина шагнула вперёд и заставила себя говорить ровно, хотя ладони в карманах ветровки уже сами сжались в кулаки. — Мы приехали не самовольно. Нас позвала твоя мама. Вот ключи, вот её записка. Она ясно написала: «Дмитрий, Полина, приезжайте, собирайте смородину, отдыхайте».
— Мать уже совсем ничего не соображает! — отрезала золовка и раздражённо махнула рукой, будто отгоняла назойливую мошку. На ней был яркий спортивный костюм кислотно-розового цвета, особенно нелепо смотревшийся среди деревенской зелени. На пальцах поблёскивали тяжёлые золотые кольца — похоже, недавние подарки нового поклонника, чья дорогая машина уже стояла у соседнего забора. — Она теперь что угодно кому угодно подпишет! Дом по документам мой! Я здесь ремонт делала, я здесь хозяин!
— Хозяйка, — машинально поправила её Полина, сама поражаясь абсурдности всей сцены.
— Не вздумай меня поучать, грамотная нашлась! — взвизгнула Виктория и с силой пнула второй чемодан, стоявший возле крыльца. Тот подпрыгнул на ступеньках, скатился вниз и с глухим металлическим ударом врезался в железную бочку, полную дождевой воды. — Через пять минут чтобы вашего духа тут не было! Мой муж скоро подъедет со строителями, крышу будем менять. Лишние свидетели нам здесь ни к чему.
Дмитрий прикрыл лицо ладонью. Ему стало мучительно стыдно — перед женой, перед детьми, перед собственной матерью, которая сейчас, вероятно, сидела в душной квартире в городе и даже не догадывалась, какая сцена разыгрывается на её любимом участке. Он знал в этом доме каждую доску, каждый скрип половиц. Отец строил дачу своими руками, когда Дмитрий был ещё мальчишкой. Они вместе таскали тяжёлые доски, вместе красили стены зелёной краской, следы которой и теперь местами проступали сквозь новые обои. А Виктория тогда была совсем крохой, путалась под ногами, капризничала, просилась на руки и требовала то внимания, то самой спелой клубники.
— Вик, послушай, давай без этого спектакля, — тихо, примирительно начал Дмитрий, осторожно приближаясь к сестре. — Мы же родные люди. Мама жива, слава Богу. Пока она жива, никто не имеет права делить её дом. Мы приехали всего на две недели. Дети в городе изнывают от жары, хотели вывезти их на воздух. Куда нам сейчас деваться среди дня?
— Куда угодно, туда и катитесь! — резко перебила его Виктория, скрестив руки на груди. — Хотите — на вокзал, хотите — к своей тёще в деревню. Но сюда вы больше не войдёте. Замки я поменяла ещё вчера вечером, когда вас в городе не было.
