Лицемерие — штука почти ювелирная: тонкая, гладкая, сразу за край не зацепишь. Оно ведь не вламывается в квартиру с объявлением на груди: «Сейчас я испорчу вам вечер». Куда там. Оно является тихонько, в мягких тапках, с кулёчком домашней выпечки и обязательной фразой:
— Я же вам добра хочу.
Вот после этих слов лично я всегда внутренне напрягаюсь. Потому что за «добром» нередко приходится потом оттирать кухонные поверхности, спасать личные вещи, собирать по кусочкам нервы и долго втолковывать взрослому человеку, что чужое жильё — не площадка для реализации его морального превосходства.
По профессии я реставратор мебели. Со стороны занятие кажется почти сказочным: древесина, лак, старые комоды, кресла, в которых будто хранятся чужие семейные тайны. Многие представляют, что я с утра до вечера нежно поглаживаю шкафы, включаю классику и любуюсь благородной стариной.
На деле же я прекрасно различаю, где трещина, а где скол. И точно так же умею отличать заботу от вранья, а невинное «я случайно» — от тщательно подготовленного «я давно собиралась так сделать».
Мой муж Дмитрий — инженер-проектировщик. Характер у него ровный, выдержанный, но мягкотелым его назвать нельзя. Он не из тех мужчин, которые, опустив глаза, бормочут жене: «Ну потерпи, это же мама». Дмитрий скорее спокойно спросит у собственной матери, в какой момент добрые намерения у неё превратились в самоуправство.
Жили мы без лишнего шума. Своя квартира, мой небольшой кабинет, он же мастерская, кухня, где каждая вещь знала своё место, и жако по имени Максим.
Максим был не просто попугаем. Это был пернатый ревизор семейной нравственности. Он слушал всё, запоминал безошибочно, а потом в самый неподходящий момент воспроизводил услышанное голосом того, кто это произнёс.
Больше всего ему удавалась моя свекровь, Валентина Сергеевна.
— Я же добра желаю! — выкрикивал он её тоном, стоило кому-нибудь уронить ложку.
А затем уже своим сипловатым басом добавлял:
— Добро пришло — кошелёк прячь!
Валентина Сергеевна относилась к редкому типу людей. Она могла часами читать лекции о честности, приличиях, уважении к личным границам, а через минуту без спроса заглянуть в мою кастрюлю и сообщить:
— Я только проверю, чем вы питаетесь. Мне ведь не всё равно.
Её любимой фразой было:
— Я в чужие дела не вмешиваюсь.
При этом она каким-то образом знала, где у нас лежат батарейки, полотенца, чай, запасной комплект ключей и даже мой крем для рук.
Но настоящий пик её двуличия пришёлся на тот самый четверг, когда я вернулась домой после изматывающего заказа. Три дня я приводила в чувство старинный буфет: снимала потемневший лак, подбирала нужный оттенок, вручную шлифовала поверхность. Спина ныла, пальцы пропахли морилкой, а в голове крутилась одна-единственная мечта: душ, горячий чай и полная тишина.
Дмитрий ждал меня возле подъезда.
— Елена, — сказал он сразу, без долгих вступлений. — Только, пожалуйста, не начинай нервничать.
Прекрасная фраза. Универсальная. После неё можно начинать нервничать ещё до объяснений.
— Что произошло? — спросила я.
Дмитрий выдохнул и посмотрел на меня так, будто уже понимал, что спокойного вечера не будет.
— Сегодня приходила мама.
