Чемодан так и остался у кровати, и Андрей, проходя мимо, всякий раз бросал на него настороженный взгляд, будто внутри лежала не одежда, а взведённая мина.
Перед сном он всё-таки не выдержал:
— Ты всё равно уедешь?
Я не сразу ответила.
— Пока не знаю.
— Тогда скажи, что я должен сделать?
Я долго сидела молча, глядя на тёмное окно. Потом выпрямилась на кровати и повернулась к нему.
— Для начала перестань надеяться, что мы с твоим отцом как-нибудь сами разберёмся, а ты останешься в стороне. Ты почему-то решил: если не встал ни на чью сторону, значит, никого не задел. Но в итоге больно становится обоим.
Андрей опустил глаза и кивнул.
— С теплицей мне надо было сразу сказать ему, что он неправ. И сегодня на вокзале тоже. Не стоять рядом с пирожками, а подойти к тебе.
— Вот именно, — сказала я. — Хотя пирожки, если честно, ни в чём не виноваты. Можешь вычеркнуть их из списка подозреваемых.
Он так заметно выдохнул, будто с него сняли часть приговора.
— Ну слава богу. Хоть пирожки уцелели.
Я рассмеялась. Не потому что всё простила и не потому что внезапно растаяла. Просто фраза и правда вышла глупая и смешная. Но иногда даже такой смех — знак, что дверь ещё не захлопнулась окончательно.
Наутро Виктор Степанович якобы передумал ехать.
Точнее, он объявил, что передумал.
Я застала его в шесть сорок возле калитки: рубашка выглажена, в руке пакет с яблоками, а в кармане — тот самый нож.
— Это вы так дома нарядились? — я окинула взглядом и рубашку, и пакет. — Только не говорите, что собрались просто в район. В районе яблоки свои есть, поэтому ваши выглядят очень подозрительно.
— Много ты понимаешь, — проворчал он. — Может, я человеку гостинец везу. И вообще, с каких пор я обязан отчитываться перед тобой у калитки?
Он поморщился и поправил пакет в руке.
— Андрею не говори. Я сам до автобуса дойду. И провожать меня не надо. Я не маленький.
— Вот сегодня и выясним, насколько вы взрослый, — сказала я. — Я еду с вами.
Он уже набрал воздуха, чтобы возразить, но тут из дома вышел Андрей в одной футболке и спокойно произнёс:
— Автобус в восемь десять. Я отвезу вас.
Выяснилось, он всё слышал.
Виктор Степанович посмотрел сначала на сына, потом на меня.
— Заговорщики. Целая семья заговорщиков.
— Значит, всё-таки семья? — спросила я.
Он что-то буркнул себе под нос и зашагал к машине.
До Канева мы добирались почти два часа. Анатолий Юрьевич жил не в самом селе, а в маленьком садовом товариществе у леса. Домик у него был выкрашен в синий цвет, крыльцо выглядело недавно сколоченным, а огород был таким ровным и ухоженным, что даже Виктор Степанович невольно прищурился с одобрением.
Анатолий оказался ниже брата и заметно суше. Когда он увидел нас у калитки, удивления на лице не появилось. Он только снял кепку, провёл ладонью по лбу и сказал:
— Семь лет думал: если ты вдруг явишься, дверь тебе не открою. А калитки-то у меня нет. Просчёт.
Виктор Степанович стоял как вкопанный.
В тот момент я впервые увидела, как собственный характер может мешать человеку почти физически. Он проехал двести километров, вёз в кармане доказательство своей неправоты, но произнести два коротких слова оказалось для него труднее всей дороги.
Анатолий перевёл взгляд на меня.
— А это кто?
— Невестка, — ответил Виктор Степанович.
Я подняла брови. Ещё вчера я была дешёвой прижималкой, а сегодня уже невестка. Продвижение по семейной лестнице шло стремительно.
— Хорошая? — спросил Анатолий.
— Пока разбираюсь.
— Значит, хорошая.
Мне пришлось отвернуться, чтобы не рассмеяться.
Виктор Степанович сунул руку в карман и достал нож.
Улыбка с лица Анатолия исчезла.
— Нашёл? — коротко спросил он, кивнув на нож. И в этом единственном слове не осталось ни следа прежней насмешки.
— Нашёлся, — сказал Виктор Степанович. — У Елены в чемодане. В боковом отделении. Завёрнутый в тряпку.
Между ними повисла тяжёлая пауза. Анатолий не торжествовал. Не бросил: «Я же говорил». Просто протянул ладонь.
— Дай.
Он взял нож, раскрыл лезвие и медленно провёл пальцем по латунной пластинке.
— Я подарил тебе его на пятидесятилетие, — тихо произнёс он. — А потом ты из-за этой железки назвал меня вором. Это ты тоже помнишь?
— Помню, — Виктор Степанович не отвёл глаз.
— Память у тебя, Витя, избирательная. Семь лет работала только в удобную сторону.
Виктор Степанович тяжело вдохнул.
— Толь, я был неправ.
Анатолий кивнул, но нож обратно не отдал.
— И это всё?
— Нет. Не просто неправ. Я загнал тебя в положение, из которого не было нормального выхода. Сначала ты объяснял, а я считал это оправданиями виноватого. Потом ты замолчал, и я решил, что молчание тоже доказывает вину. Что бы ты ни сделал, ответ у меня уже был готов.
Я смотрела на свёкра и понимала: эти фразы он, наверное, складывал в голове всю дорогу.
Анатолий опустился на лавку.
— Елена знала?
— Знала. Она нож спрятала. Не хотела, чтобы мы весной яблоню им кромсали. Потом забыла. А когда мы сцепились…
Брат покрутил нож в руке.
— Вот оно как.
— Ты на неё не злись.
Анатолий усмехнулся.
— Ты семь лет злился на меня, а теперь приехал и будешь указывать, на кого мне разрешено злиться?
Виктор Степанович открыл рот, но так ничего и не сказал.
Тут я поняла, почему эта ссора не могла закончиться в одну секунду. Нож доказал, что Анатолий не виноват. Но семь потерянных лет он вернуть не мог. И тем более не мог заставить человека простить.
Анатолий поднялся.
— Пойдёмте чай пить. Не потому, что я всё простил. Просто путь вы проделали неблизкий, а я всё-таки не такая сволочь, какой ты меня считал.
На веранде нас усадили за стол, накормили картошкой с укропом, маринованными огурцами и пирогом с капустой. Анатолий жил здесь один: дочь наведывалась к нему по выходным.
Поначалу разговор держался на безопасных темах. Погода. Дорога. То, что в этом году мыши слишком рано полезли в сараи.
Потом Анатолий вдруг спросил:
— А Богуслав как? Антоновка жива? — спросил он так, будто речь шла о старом родственнике, которого давно не видел.
— Стоит Богуслав. И антоновка стоит, только запущенная, — ответил Виктор Степанович. — Новый хозяин участка за всё лето раза четыре появлялся. Ему не до дерева.
Анатолий нахмурился.
— Там одна ветка к сараю тянулась. Если яблок много, может не выдержать. Ты подпорку поставил? Только не свою «и так сойдёт», а нормальную, с мягкой прокладкой, чтобы кору не содрало.
— Поставил. И тряпку подложил, — Виктор Степанович скривился. — Не устраивай ревизию через двести километров.
Анатолий пристально посмотрел на него.
— Точно подложил?
— Подложил.
— Тогда ладно.
Я сидела и думала: вот они, два брата, которые семь лет не разговаривали, а теперь спорят о тряпке под подпоркой для яблони. Наверное, некоторые семьи мирятся не через объятия, а через сад.
Анатолий заметил мой взгляд.
— Ты сама огородом занимаешься?
— Учусь. Мои перцы свёкр недавно чуть не закалил до состояния мемориальной таблички.
Виктор Степанович возмутился:
— Я всего лишь теплицу проветрил.
— Ночью. При плюс шести.
Анатолий расхохотался так громко, что с перил вспорхнула синица.
— Витя, ты даже растения воспитываешь характером? Перцу в сентябре не характер нужен, а сухой воздух и отсутствие ледяного сквозняка. Днём открыл, вечером закрыл. И если земля влажная, не надо лить ведро по привычке. Корням холодно, вода стоит, потом все удивляются, откуда гниль.
Свёкр насупился.
— Я и без тебя знаю.
— Ты всё знаешь. Поэтому семь лет искал нож где угодно, только не там, где он лежал.
Фраза вышла жёсткой. Но Виктор Степанович промолчал.
Обратно мы стали собираться после обеда. У калитки Анатолий протянул брату нож.
— Забирай.
Виктор Степанович руки не поднял.
— Оставь себе. Мне он не нужен.
— А мне, по-твоему, нужен? — Анатолий снова сунул нож ему. — Хочешь — выброси. Только не назначай меня опять ответственным за твою вещь.
— Сам выброси, если такой принципиальный, — буркнул Виктор Степанович.
Я не выдержала и шагнула между ними.
— Господи, отдайте сюда. А то вы ещё семь лет будете выяснять, у кого он должен лежать.
Оба уставились на меня.
— А тебе он зачем? — спросил свёкр.
— Я, по крайней мере, знаю, где чемодан.
Первым засмеялся Анатолий.
Так нож оказался у меня.
Перед нашим отъездом Анатолий неожиданно сказал:
— Витя, может, в октябре приеду. На денёк. Посмотрю на яблоню.
Свёкр кивнул слишком быстро, почти поспешно.
— Приезжай.
— Только не радуйся раньше времени. Полностью я тебя не простил.
— Я полностью и не просил.
— Вот именно за это тоже пока не простил.
Всю обратную дорогу Виктор Степанович почти молчал. Уже возле Богуслава он вдруг сказал:
— Нож потом отдашь мне.
— Нет, — я спрятала его глубже в карман. — Вы сами отказывались. Теперь поздно передумывать.
— Я имею право изменить решение.
— А я имею право не успеть за вашими решениями.
Андрей, не отрываясь от дороги, тихо заметил:
— Пап, лучше не спорь. Она сегодня уже один раз отменила поездку. Может и тебя отменить.
Я посмотрела на мужа.
— Быстро учишься.
— Стимул сильный.
Дома нас ждала новая беда.
Днём поднялся ветер и сорвал часть плёнки с теплицы. Один край бешено хлопал у крыши, внутри валялся перевёрнутый ящик, а два куста перца лежали на боку.
Я бросила сумку прямо у крыльца и побежала к теплице.
— Только за край плёнку не хватай! — крикнула я Андрею. — Она ещё дальше пойдёт. Прижимай рейкой там, где целое место.
Виктор Степанович уже волок из сарая лестницу.
— Твои канистры целы, — сообщил он, заглянув внутрь. — Земля сверху сухая.
— Сверху — не показатель, — сказала я, не оборачиваясь. — Проверьте пальцем хотя бы на глубину пяти сантиметров.
