Всего пару месяцев назад они с Дмитрием ходили по отделу для новорожденных: смеялись, перебирали крошечные вещи, спорили, какой оттенок лучше, трогали пальцами мягчайший хлопок. Тогда это казалось чем-то общим, теплым, почти священным — их ожиданием, их радостью, их будущим. А теперь все это было скомкано и брошено туда, где стояла грязная обувь, словно ненужная ветошь.
— Ольга, — позвала Юлия, изо всех сил удерживая голос ровным.
Из гостиной показалась Ольга. В одной руке она держала телефон — судя по выражению лица, только что завершила очередной долгий разговор.
— Что еще?
— Это ты сделала?
Юлия кивнула в сторону шкафа. Ольга даже не потрудилась посмотреть туда.
— А, ты про это? Мне надо было поставить косметику. Твои тряпки занимали место.
— Это не тряпки, — тихо, но жестко произнесла Юлия. — Это вещи для ребенка.
Ольга пожала плечами, будто речь шла о пустяке.
— Ребенка пока нет. А мне место нужно уже сейчас. Что важнее?
Она смотрела прямо, без тени смущения. В ее глазах не было ни сожаления, ни попытки понять, что она сделала. Только упрямая, глухая уверенность: она имеет право, а остальные должны подвинуться.
Вечером Юлия рассказала обо всем Дмитрию. Он выслушал, устало потер переносицу и только вздохнул.
— Завтра прикручу дверцу обратно. Ольге же тоже нужно где-то держать свои вещи. Ну что ты раздуваешь?
И именно в этот момент Юлия по-настоящему осознала: дело было вовсе не в шкафчике и даже не в детской одежде. Проблема была гораздо глубже. Дмитрий не видел в случившемся ничего страшного. Для него казалось нормальным, что его сестра может без спроса взять, переставить, выбросить или испортить то, что принадлежит его жене. Потому что сестра — своя, родная. А жена, как оказалось, все еще кто-то посторонний. Это понимание ударило больнее, чем любая пощечина.
День, после которого прежней жизни уже не осталось, начался с тяжелого ливня. Юлия вернулась из женской консультации мокрая до нитки, измученная и опустошенная. Давление снова поднялось, врач строго сказала больше лежать, не перенапрягаться и избегать волнений. Вспомнив эти слова, Юлия лишь горько усмехнулась. Избегать волнений — в ее-то доме.
В лифте она прислонилась лбом к холодной стенке и думала только о двух вещах: о горячем душе и о тишине. Дмитрий с утра уехал к заказчику в область и обещал вернуться ближе к ночи. Кирилл был у свекрови: Валентина Сергеевна забрала его еще накануне. Юлия прекрасно понимала, что это подавалось как помощь, как широкий жест заботы, но внутри воспринималось иначе — будто ей снова ненавязчиво показывали: без старших она не справится. Однако в тот вечер она была готова принять даже такую «заботу», лишь бы несколько часов побыть в спокойствии.
Она открыла квартиру своим ключом — и сразу уловила резкий запах. Он ударил в нос, едкий, химический, совершенно не похожий на домашние запахи еды, порошка или детского шампуня. Ацетон. Краска для волос. Аммиак.
Юлия сняла мокрую обувь, поставила зонт в корзину и медленно прошла дальше, в гостиную.
Увиденное заставило ее остановиться на пороге.
Прямо посреди комнаты стоял стул. На его спинку было кое-как пристроено большое зеркало в пластиковой раме — очевидно, снятое в прихожей. На журнальном столике, который они с Дмитрием купили всего три месяца назад в мебельном центре, громоздились тюбики с краской, флакон окислителя, миски, кисточки, куски фольги и еще какие-то парикмахерские принадлежности. Тут же стояла открытая бутылка дешевого вина, которую Юлия точно не приносила домой.
Ольга развалилась на их новом светлом диване, запрокинув голову на спинку, и звонко смеялась над чем-то, что сказала девушка рядом. Незнакомка в черном фартуке, испачканном влажными разводами, держала кисть и только что закончила наносить на волосы Ольги ярко-красную смесь.
Воздух был настолько пропитан химией, что у Юлии сразу защипало в горле. Окна при этом были плотно закрыты.
Но настоящий ужас ждал не на столе и даже не в запахе.
На светлой ткани дивана, там, где Ольга прижималась затылком, расползалось огромное фиолетовое пятно. Краска отпечаталась с волос, въелась в обивку и теперь влажно блестела под люстрой, словно жирная рана. Рядом с Ольгой, на этом же диване, сидел Кирилл.
Юлия застыла.
Ребенок должен был быть у Валентины Сергеевны.
Никто не позвонил. Никто не предупредил. Никто даже не подумал, что мать имеет право знать, где ее сын.
Кирилл был занят: он сосредоточенно водил фломастерами по белому плюшевому зайцу, которого кто-то оставил на диване. Мордашка игрушки уже превратилась в грязное фиолетово-зеленое пятно. Увидев мать, мальчик просиял, поднял зайца повыше и радостно сообщил:
— Мама, смотри! Я помогал! Тетя Ольга сказала, что я молодец!
Юлия не смогла сразу произнести ни слова. Она смотрела на диван. На ту самую обивку, которую они выбирали вместе с Дмитрием, объездив чуть ли не половину города. На этот диван ушла почти вся сумма, отложенная на мебель на тот месяц, но Юлия тогда настояла: ей хотелось светлую, просторную гостиную, хотелось ощущения чистоты и воздуха. Дмитрий еще шутил, что светлый диван при маленьком ребенке — затея безумная. Она отвечала, что они будут внимательны. И ведь были. Три месяца они берегли его от крошек, сока, фломастеров и любых пятен.
А теперь все это оказалось уничтожено за один вечер.
— Ольга, — голос Юлии прозвучал низко и чуждо, будто шел не от нее. — Что здесь происходит?
Ольга даже не повернулась сразу. Она рассматривала себя в маленьком ручном зеркальце, которое держала перед лицом, и довольно прищуривалась.
— Ой, Юль, не начинай. Мой мастер сказала, что для новой работы мне надо сменить образ. Цвет влияет на восприятие клиента, ты понимаешь? Это часть бизнеса.
— Ты устроила салон красоты в моей гостиной, — медленно произнесла Юлия. — Ты посадила моего ребенка рядом с краской. И ты испортила наш диван.
— Да подумаешь, диван, — раздраженно фыркнула Ольга. — Ототрется. Не устраивай спектакль.
Девушка-парикмахер, почувствовав, что дело пахнет скандалом, начала молча сгребать баночки и кисточки в пакет. Она старательно не поднимала глаз на Юлию, словно хотела раствориться в воздухе. Но Ольгу это, наоборот, только раззадорило.
— Знаешь что, Юлия? — она резко поднялась и наконец повернулась к ней лицом. У линии роста волос стекали красные потеки, губы кривились в злой, капризной гримасе. — Ты мне не мать, не начальница и не хозяйка. Я живу у брата, ясно? У брата, а не у тебя. Не нравится — дверь знаешь где.
После этих слов комната будто провалилась в тишину. Даже смех исчез. Было слышно только, как за окном барабанит дождь. Парикмахерша застыла с миской в руках и боялась шелохнуться.
Юлия стояла неподвижно. Она смотрела на Ольгу, на ее злое перекошенное лицо, на расползающееся пятно на диване, на Кирилла, который уже перестал улыбаться и прижал к себе испорченного зайца, почувствовав напряжение взрослых.
И Юлия не расплакалась. Не закричала. Не бросилась выгонять Ольгу. Внутри внезапно стало очень тихо. Так бывает, когда боль и злость доходят до предела, перегорают — и после них остается только холодная, прозрачная пустота.
Она подошла к сыну и взяла его за руку.
— Пойдем, мой хороший. Мы с тобой пойдем в спальню.
Юлия развернулась и вышла из гостиной. Ольга что-то выкрикнула ей вслед, но слова не долетели до сознания. В ушах стоял густой гул, словно где-то рядом работал мотор.
Заперевшись с Кириллом в спальне, Юлия села на край кровати и уставилась в одну точку. Она не думала о том, как ответить. Не перебирала варианты, как выставить Ольгу за дверь. Мысли шли в другом направлении. Всплывали слова Дмитрия: «Будь мудрее». Звучала фраза Ольги: «Я живу у брата». Вспоминались деньги, полученные после рождения Кирилла, все накопления, все, что Юлия вложила в эту квартиру, в этот ремонт, в эту жизнь. И при этом выходило, что право находиться в собственном доме ей будто выдавали по чужому разрешению.
Вдруг она поняла это с пугающей ясностью: происходящее уже не было обычной семейной ссорой. Это была борьба. Борьба за ее место в этом доме. За право быть не гостьей, не прислугой, не временной женщиной при мужчине, а хозяйкой и женой. И самое страшное заключалось в том, что Дмитрий в этой борьбе, сам того не признавая, стоял не рядом с ней.
Он был по другую сторону.
Дмитрий вернулся около десяти вечера. В квартиру он вошел усталый, с серым от пыли лицом, от одежды тянуло строительной смесью и растворителем. Заказ в области вымотал его окончательно: пришлось переделывать стяжку пола, спорить с рабочими, таскать материалы. Все, о чем он мечтал по дороге домой, — снять обувь, рухнуть на диван и вытянуть ноющие ноги.
Но диван оказался занят.
В гостиной сидела Ольга. Заплаканная — во всяком случае, именно такой она хотела выглядеть. Веки у нее припухли, в руках она держала смятый платок и время от времени прижимала его к груди, как героиня мелодрамы. Ее подруга уже исчезла, оставив после себя едкий запах краски, грязные разводы на столике и общий беспорядок. Фиолетовое пятно на светлой обивке подсохло, потемнело, стало буро-лиловым и от этого выглядело еще безобразнее.
Едва увидев брата, Ольга всхлипнула особенно громко.
— Димочка, это какой-то ужас. Твоя жена на меня набросилась. Представляешь, из-за ерунды! Я просто хотела покрасить волосы, а она устроила настоящую истерику. Угрожала мне, сказала, чтобы я убиралась отсюда.
Она говорила и одновременно промакивала платком почти сухие глаза, внимательно наблюдая за лицом Дмитрия. Тот снял куртку, бросил ее на стул у входа и медленно оглядел комнату. На его лице проступила усталость, смешанная с растерянностью.
