Все расселись за столом. Валерия разлила по тарелкам суп, расставила холодные закуски, откупорила бутылку вина. Вечер будто наконец вошёл в обычное русло: звякали приборы, кто-то осторожно хвалил сервировку, дети уже не мешали взрослым, и на несколько минут ей даже показалось, что всё обойдётся.
Но потом Тамара Сергеевна подцепила вилкой кусочек заливной рыбы, попробовала его и, словно между прочим, произнесла достаточно отчётливо, чтобы её услышали не только соседки по столу:
— Какая-то она пресная. У тебя, Валерия, рыба почему-то всегда получается такая.
Валерия не ответила. Только опустила взгляд на свою тарелку.
— И холодец, — не унималась свекровь, чуть повернувшись к сидевшей справа подруге, — посмотри, какой мутный. Нет, правда, это же тоже надо уметь варить.
Подруга пробормотала что-то смазанное, примиряющее, будто пыталась сгладить угол, но не решалась возразить прямо.
— А пироги… — Тамара Сергеевна взяла один кусок, поднесла его ко рту, затем с явным видом разочарования вернула на тарелку. — Тесто совсем не то. Я Владимиру всегда говорила: жениться нужно на женщине, которая с тестом дружит.
Гости за столом неловко переглянулись. Кто-то коротко хмыкнул — не от веселья, а скорее от растерянности, чтобы заполнить повисшую паузу.
Валерия сидела прямо, почти неподвижно. Она ощущала на себе взгляды: жалостливые, любопытные, напряжённо-ожидающие. Видела, как Владимир упорно смотрит куда-то в сторону, а его сестра с преувеличенным вниманием рассматривает узор на скатерти.
И именно тогда Тамара Сергеевна сказала главное:
— У моих внуков аллергия вовсе не на сладкое. У них аллергия на ту дрянь, которой их кормит собственная мать.
Валерия медленно поставила бокал на стол.
В одну секунду перед ней будто вспыхнули все эти три дня: бесконечная готовка, шесть часов над холодцом, бульон, который она вылила и сварила заново, льняная скатерть, живые цветы, тщательно подобранная посуда. И её собственное желание — настоящее, искреннее, почти наивное, — чтобы этот вечер оказался другим.
Потом она вспомнила Матвея в понедельник утром — с припухшими губами и испуганными глазами. Вспомнила списки продуктов, которые возвращались к ней нетронутыми. Вспомнила эту ледяную вежливость, растянувшуюся уже на целый год.
И вдруг всё стало совершенно ясным. Без вспышки ярости, без дрожи, почти спокойно. Это не было случайной фразой. Не усталостью, не сорвавшимся раздражением, не неуклюжей шуткой. Это было задумано. Тамара Сергеевна пришла сюда — в её дом, села за стол, который Валерия накрывала для неё, — именно ради этого. Чтобы унизить её вслух. При своих подругах. При родственниках. При Владимире.
Валерия поднялась.
— Тамара Сергеевна, — произнесла она ровно, без крика, — я прошу вас уйти.
За столом мгновенно стало тихо так, будто кто-то выключил весь звук в комнате.
— Что? — свекровь посмотрела на неё с таким видом, словно не расслышала или не поняла смысла сказанного.
— Я прошу вас покинуть мой дом, — повторила Валерия. — Сейчас.
— Валерия, — голос Владимира прозвучал предупреждающе.
— Владимир, — она даже не обернулась, — я тебя слышу. Но это и мой дом тоже. И я прошу твою маму уйти.
Тамара Сергеевна медленно расправила плечи. На её лице на миг мелькнуло что-то непривычное — замешательство, а может, даже испуг. Но почти сразу это исчезло, уступив место привычной маске оскорблённого достоинства.
— Это мой праздник, — холодно сказала она.
— Праздник проходил здесь, — ответила Валерия. — В моём доме. За моим столом. С едой, которую я готовила для вас три дня. Вы назвали эту еду дрянью. Вы сделали это при всех и сделали намеренно. Я больше не собираюсь это терпеть.
Тишина стала плотной, почти материальной.
Одна из подруг Тамары Сергеевны тихо пробормотала что-то вроде: «Ну зачем же так…» Но Валерия не стала вслушиваться.
Свекровь поднялась не сразу, будто давала окружающим время одуматься и встать на её сторону. Она долго смотрела на Валерию — тяжёлым, многозначительным взглядом, который должен был стать приговором. Но Валерия выдержала этот взгляд спокойно, устало и без малейшего вызова.
