— Только, пожалуйста, не взрывайся с порога. Вадим правда думал, что делает лучше, — сказала мама, едва я выбрался из машины.
Я даже не успел прикрыть за собой калитку, но уже понял: спокойно, кажется, не получится. За маминой спиной стояло что угодно, только не наша старая дача.
На месте, где отец когда-то собственными руками собрал две теплицы, теперь белела беседка, обвитая гирляндой. От огорода уцелели какие-то три жалкие полоски земли. А возле гаража висела новая табличка: «Автодетали под заказ».
— Мам, — я медленно перевел взгляд на участок, — а теплицы где?
— Ты сначала в дом зайди. С дороги поешь, отдохнешь.
— Я спросил: где теплицы?
Она отвела глаза, будто внезапно заинтересовалась ремешком своей сумки, и стала его поправлять.
— Вадим их разобрал. Они же совсем старые были.
У меня будто лед прошел по пальцам.
— Обе?
— А что там было сохранять? Сплошная ржавчина. Вадим сказал, что участок давно пора привести в нормальный вид, по-человечески.
В этот момент из гаража вышел сам Вадим. И вышел он в отцовских рабочих перчатках.
— О, путешественник объявился! — радостно протянул он. — Ну как тебе обновления? Только честно.
Я посмотрел сначала на перчатки, потом на раскрытый гараж.
— Сними.
— Что?
— Перчатки. Сними их. А потом уже будем разговаривать.
Он усмехнулся, но все-таки стянул их с рук. Я молча направился к дому, еще не догадываясь, что уничтоженные теплицы окажутся самой безобидной из потерь.
Эта дача перешла ко мне после смерти отца. Мама могла приезжать сюда когда угодно и жить сколько захочет — мне и в голову не приходило делить место на «мое» и «ее».
Дом отец строил сам, без бригад и дизайнеров. Чуть перекошенная веранда, тяжелые двери, продавленное кресло у окна — все это было не просто старой обстановкой. Это была наша семейная память, разложенная по углам.
Когда два года назад мама представила мне Вадима, я особенно не удивился. Ей было пятьдесят, выглядела она замечательно, и мужчины рядом с ней всегда появлялись легко.
Удивило меня другое: Вадиму было двадцать пять.
— Только не вздумай строить из себя старшего брата, — сказала мама после знакомства. — Я сама разберусь, с кем мне жить.
— Мам, да живи хоть с барабанщиком из школьного ансамбля, — ответил я. — Лишь бы тебе было спокойно и хорошо.
Вадим тогда рассмеялся.
— Нормально ты меня встретил. Я думал, сейчас начнешь допрос с пристрастием.
— У меня одно условие, — сказал я. — Маму не обижай.
Первое лето прошло почти без конфликтов. Сначала Вадим попросил небольшой угол участка под мангал. Потом — немного места в гараже, чтобы временно поставить коробки с автозапчастями.
— Это ненадолго, — уверял он. — Склад переезжает, надо пару недель где-то передержать товар.
— Ладно. Только проход к инструментам не завали.
— Да без проблем.
Через месяц коробок стало уже в два раза больше. Я тогда промолчал. Казалось, ерунда: из-за такого даже спорить глупо.
Осенью мне пришлось уехать на работу в другую страну почти на полгода. Дачу мы закрыли, ключи, как обычно, остались у мамы.
— Весной сама огурцы посажу, — сказала она перед моим отъездом. — Вернешься, а они уже зелененькие будут.
— Только Вадиму трактор не покупай.
— Дурак ты, — засмеялась мама.
Как выяснилось позже, трактор был бы далеко не самой страшной бедой.
В доме я замер уже в прихожей. Старой вешалки не было. Вместо нее на стене висела зеркальная панель, а сами стены покрасили в холодный серый цвет.
— Где папина картина с лодками?
Мама вошла за мной следом.
— Какая картина?
— Та, что тридцать лет висела над комодом.
— А, эта… Мы ее сняли.
— Куда сняли?
В дверном проеме появился Вадим с бутылкой воды.
