— Мы же и без этого вместе.
— Тогда три тысячи шестьсот гривен — каждого двадцатого числа.
— А если я откажусь?
— Значит, до конца месяца освобождаешь шкаф и съезжаешь.
Андрей медленно опустил листок на стол, даже как-то подчеркнуто бережно. И произнёс фразу, которую Наталья потом ещё долго вспоминала: пожалуй, за все восемь лет это были самые честные его слова.
— Я думал, у нас всё иначе.
— Иначе — это как, Андрей? Я оплачиваю, а ты просто живёшь?
— Я думал, мы без этих подсчётов…
— Без подсчётов бывает тогда, когда не считают оба. А когда платит один, а второй делает вид, что денег не существует, — это уже не любовь без счетов. Это удобство. Только для одного.
Он уехал не сразу. Не в тот же день и даже не на следующий. Почти неделю тянул время: ходил по квартире, тяжело вздыхал, демонстративно молчал. Потом позвонил матери. Ей был восемьдесят один год, жила она в Полтаве, в частном доме. Туда Андрей и собрался.
Перед самым отъездом мать снова набрала его, и он зачем-то включил громкую связь — явно хотел, чтобы Наталья всё услышала.
— Андрюша, она тебя выгоняет? После восьми лет? — голос Лидии Сергеевны звенел от возмущения. — Я ведь сразу поняла, сразу сказала: городская, расчётливая. Квартира у неё, аптека эта её, а всё мало! Ты у неё восемь лет как батрак прожил!
Наталья стояла в коридоре и спокойно, но достаточно громко ответила:
— Лидия Сергеевна, добрый день. А можно уточнить, на каких именно работах он у меня трудился?
В трубке на несколько секунд повисла тишина.
— Ну… по дому помогал.
— В две тысячи девятнадцатом он прибил мне полку. Полка, кстати, хорошая, до сих пор держится.
Андрей тут же отключил громкую связь.
Когда Ирина узнала, она только выдохнула:
— Мам, наконец-то. Да, тебе понадобилось восемь лет, но ты всё-таки это сделала.
А вот Татьяна Юрьевна, с которой Наталья уже двадцать лет работала в одной аптеке, отнеслась к новости иначе. Она посмотрела на неё через прилавок, покачала головой и сказала:
— Наташ, ты всё-таки подумай. Мужчина в доме — это мужчина в доме. Не пьёт, руку не поднимает. В шестьдесят лет кого ты теперь найдёшь? Одна же останешься.
— Татьяна, я и раньше одна была. Только ещё и доплачивала за это.
— Сейчас ты гордая. А через год выть начнёшь.
— Возможно, — кивнула Наталья. — Зато дешевле.
Андрей уехал в среду. Вызвал такси до автостанции, вынес две сумки. И ещё забрал холодильник. Для него он заказывал отдельную машину, небольшую грузовую. Забавно, но за восемь лет это оказалось единственной крупной тратой, которую он сделал в этой квартире из собственных денег.
Квитанция за ноябрь пришла на две тысячи триста гривен. Наталья сначала даже не поверила цифре. Перепроверила показания: горячей воды — два куба вместо привычных четырёх с половиной. Электричество — почти на триста шестьдесят гривен меньше.
В квартире стало тихо. Не пусто — именно тихо. Никто не бубнил в углу, не включал футбол так, что комментатор разносился по всем комнатам, потому что «иначе ничего не слышно». Никто в девять вечера не спрашивал, что у них на ужин, хотя холодильник был полон еды.
Наталья собрала то, что Андрей оставил: две пары рабочих брюк, кружку с надписью «Лучший рыбак», несколько зарядок от каких-то старых устройств, уже непонятно к чему подходивших. Брюки отнесла в церковный пункт на первом этаже — там принимали вещи.
Диван она всё-таки сменила в декабре. Только не на угловой за восемнадцать тысяч гривен, как раньше собиралась, а на обычный, за восемь тысяч восемьсот. Одному человеку огромный угловой диван ни к чему.
Позвонил Андрей чуть больше чем через месяц, десятого января.
— Наталья, привет. Ну как ты там?
— Нормально.
— Слушай… я тут подумал. Мы тогда как-то на нервах всё решили. Может, я приеду, поговорим спокойно, по-человечески? Я многое понял.
— Что именно ты понял?
— Ну… что надо было не так. Я матери говорю, а она… — Он запнулся. — Да и вообще, Наталья, скучно тут. Аптеки нормальной рядом нет, за таблетками надо в район ехать.
— Андрей.
— Что?
— Ты три тысячи шестьсот гривен двадцатого числа платить готов?
На том конце стало тихо.
— Ну мы же это обсудим. Когда встретимся.
— Мы уже обсуждали, — сказала Наталья. — Ты тогда заявил, что я делаю из тебя квартиранта.
— Я был на эмоциях!
— Андрей, ты восемь лет был на эмоциях.
Он ещё говорил. О том, что она стала слишком жёсткой. Что в её возрасте пора бы думать о душе, а не о цифрах. Что он вообще-то позвонил с добром и хотел всё наладить.
Наталья молча завершила разговор и посмотрела на экран: четырнадцать минут двадцать секунд.
Позже, уже вечером, она из чистого любопытства открыла калькулятор в телефоне. Посчитала коммуналку за восемь лет — вышло примерно сто семьдесят три тысячи гривен. Потом добавила еду: если брать совсем скромно, по две тысячи четыреста гривен в месяц на его долю, набегало ещё двести тридцать тысяч с лишним. Плюс интернет. Плюс десять дней его родни из Полтавы. Плюс та самая рассрочка, которую она, к счастью, так и не оформила.
Получалось больше четырёхсот тысяч гривен. Сумма, которая восемь лет жила в её квартире просто потому, что брака у них не было, а значит, все платежи считались её личным делом.
Перезванивать Андрею она не стала.
Вместо этого набрала Ирину.
— Ир, приезжайте в субботу с Матвеем. Я новый диван купила, ему понравится. Пусть прыгает, пружины крепкие.
— Приедем. Мам, а ты сама как?
— Я? — Наталья посмотрела на квитанцию и усмехнулась. — Я стала дешевле.
Ирина рассмеялась:
— Это как понимать?
— Буквально. Две тысячи триста за декабрь, Ира. Две тысячи триста.
