Он сообщил, что вышел ещё на одного покупателя, только тот уже собирался переправить часть вещей в другой город.
— Если вы действительно намерены вернуть коллекцию целиком, тянуть нельзя, — сказал Аркадий. — Через неделю следы разойдутся так, что собрать всё обратно будет куда труднее.
— Какая сумма нужна сейчас? Мне надо понимать, о чём речь.
— Сорок восемь тысяч гривен, чтобы хотя бы остановить дальнейшую перепродажу. Остальное можно будет погасить позже.
Таких денег, лежащих без дела, у нас с Владимиром не было. Я набрала Дарью и предложила самый очевидный выход: выставить на продажу айфон, доложить наши сбережения и выкупить хотя бы те вещи, которые ещё не успели увезти.
— Нет, — отрезала она. — Я не дам забрать у сына телефон, который он уже считает своим. Довольно его мучить.
— Этот телефон появился благодаря украденным вещам. Значит, он не его.
— Мама, формально его купили в магазине, — раздражённо ответила Дарья. — Не надо устраивать из семьи судебное заседание.
Вот в тот момент я окончательно поняла: уговоры больше не работают. Я позвонила знакомому юристу и попросила объяснить нам, что можно предпринять, если по-хорошему договориться не получится.
Вечером он приехал к нам, внимательно просмотрел переписку, перечень пропавших предметов и чеки, которые передал коллекционер. Говорил он ровно, без нажима и без запугивания, но уже после первых его фраз Дарья перестала перебивать.
— В этой ситуации усматриваются признаки завладения чужим имуществом, — спокойно сказал юрист. — Шестнадцать лет — это не тот возраст, когда человек автоматически освобождается от ответственности за свои действия.
— Вы сейчас намекаете, что на моего сына можно подать заявление в полицию? Из-за семейных реликвий?
— Я говорю лишь о том, что у владельцев есть такое право. Так же как есть право требовать возврата имущества либо компенсации причинённого ущерба.
Артём наконец-то убрал телефон в сторону. За весь этот месяц я впервые увидела, как с его лица исчезла эта самоуверенная скука.
— Бабушка, ты правда пойдёшь в полицию? На меня? Я же твой внук.
— Я правда хочу вернуть деду то, что ему принадлежит, — ответила я. — А каким путём это произойдёт, ты ещё можешь решить сам.
После ухода юриста Дарья забрала сына и уехала. Три дня от неё не было ни звонка, ни сообщения. На четвёртый день она появилась одна и молча поставила на стол коробку от айфона.
— Он согласен продать телефон, — сказала она. — Но только при условии, что вы больше не будете вспоминать полицию.
— Сначала возвращаем всё, что ещё возможно вернуть. Потом будем говорить о дальнейших условиях.
— Ты даже сейчас торгуешься с родным внуком. Тебе самой не противно?
— Нет, Дарья. Мне противно было раньше, когда я пыталась торговаться с собственной совестью вместо него.
Телефон выставили на продажу, и тут всплыла ещё одна неприятная подробность. Оказалось, Артём уже успел оформить на него дорогую страховку, а свой старый ноутбук продал, чтобы купить наушники и чехол. То есть деньги, полученные за дедовы вещи, продолжали расползаться и превращаться во всё новые покупки.
Когда Дарья узнала про ноутбук, она снова попыталась увести разговор в привычную сторону. Начала говорить, что подростки часто действуют на эмоциях и что мы требуем слишком многого от шестнадцатилетнего парня.
— Он на эмоциях фотографировал медали? На эмоциях торговался? На эмоциях выбирал, за что дадут больше? — спросила я. — Какая-то слишком длинная цепочка случайных порывов.
— Тебе просто нравится ставить его на место. Я же вижу.
— Нет. Я хочу, чтобы он наконец понял, сколько стоит каждое его решение.
Айфон удалось продать за двадцать девять тысяч гривен. Артём добавил ещё три тысячи из того, что у него осталось. А Дарья вдруг заявила, что своих денег вкладывать не станет, иначе сын, по её словам, «не почувствует личной ответственности».
Мы с Владимиром добавили недостающие шестнадцать тысяч гривен и успели выкупить часы, три медали и часть монет. Но серебряную коробочку с фронтовым письмом уже отправили покупателю в Полтаву.
