— И за все это время от вас не поступило ни гривны, — Андрей говорил тихо, но каждое слово давалось ему тяжело. — При этом свою однокомнатную квартиру на окраине вы сдавали чужим людям, а деньги уходили Максиму на клубы, дорогие вещи и его вечные прихоти. И после этого вы хотите, чтобы Марина отнесла в ломбард то, что осталось ей от бабушки?
— Как ты можешь так разговаривать с матерью?! — Наталья Сергеевна побледнела от ярости. — Мы тебя растили, кормили, на ноги ставили!
— Вы растили Андрея, а не меня, — ледяным голосом произнесла Марина. — Поэтому слушайте внимательно. У вас есть тридцать дней, чтобы съехать из моей квартиры. Либо до конца этой недели вы возвращаете хотя бы долг за последние полгода — сто сорок четыре тысячи гривен. Этой суммы как раз хватит вашему сыну на первый взнос за машину, раз уж вам так хочется его поддержать. Но мои личные вещи и семейные реликвии Максим не получит. Ни цепочки, ни кольца, ни застежки.
Наталья Сергеевна резко подхватила сумку. В ее взгляде была не только злость — там впервые мелькнул испуг. Привычная удобная жизнь, где все доставалось бесплатно и без последствий, разваливалась прямо у нее на глазах.
— Больше я сюда не приду! — выкрикнула она, направляясь к выходу. — А ты, Андрей, думай сам: либо эта расчетливая женщина, либо твоя родная мать и брат!
Дверь захлопнулась с такой силой, что в серванте тонко звякнули хрустальные бокалы.
На кухне стало необычайно тихо. Андрей сидел неподвижно, закрыв лицо ладонями. Марина отошла к окну и посмотрела на вечерние огни города. Она понимала: после такого разговора прежней жизни уже не будет. Но отступать она не собиралась.
Через несколько минут Андрей глухо спросил:
— Ты правда готова их выселить?
— Да, — Марина обернулась к нему. — Я люблю тебя, Андрей. Но я не позволю никому топтать мое достоинство и жить за счет моего труда. Если ты считаешь нормальным содержать взрослого здорового брата ценой нашего будущего, ты можешь уйти вместе с ними. Но если мы семья, этот фарс должен закончиться сейчас.
Андрей поднял голову. В его глазах уже не было прежней покорной растерянности. Только усталость, стыд и слишком позднее, но настоящее понимание. Он медленно встал, подошел к жене и крепко обнял ее за плечи.
— Прости меня, — хрипло сказал он. — Ты права. Завтра я сам поеду к ним и заберу ключи.
Квартиру на Берестейском проспекте Наталья Сергеевна освободила через две недели. Уезжая, она осыпала проклятиями подъезд, жаловалась дальним родственникам и рассказывала всем, какая неблагодарная ей досталась невестка. Но Марину эти слова больше не ранили.
Спустя месяц в ее квартиру въехали спокойные, порядочные арендаторы по официальному договору. А старинный бабушкин гарнитур остался в шкатулке — не как украшение, а как знак памяти, которую удалось защитить, и самоуважения, за которое она наконец-то не побоялась постоять.
