— Говядина сегодня какая-то резиновая, Татьяна, прямо между зубами волокна застревают, — протянул Антон и, даже не поднимая глаз, выудил вилкой из середины общей тарелки самый большой кусок тушеного мяса. — Надо было под крышкой подержать подольше. И подлива у тебя жидкая. Мама, помню, всегда муку на сухой сковородке доводила до золотистого цвета, тогда соус получался густой, мягкий, бархатный. А это — будто вода с перцем.
Татьяна неторопливо положила шумовку на керамическую подставку и перевела взгляд на деверя. Антон устроился во главе кухонного стола с таким видом, словно сидел не в квартире брата, а в недорогом кафе, где персонал посмел задержать заказ. Он развалился на стуле, закинув ногу на ногу, и уже успел опустошить глубокую миску с первым. На дне еще темнели остатки наваристой солянки с маслинами, а рядом стояла плоская тарелка, куда он деловито накладывал второе.
— Если говядина кажется жесткой, возьми больше картошки, — ровным голосом сказала Татьяна, садясь напротив и придвигая к себе чашку с почти остывшим чаем. — Она мягкая, с укропом.
— Одной картошкой сыт не будешь, — фыркнул Антон, отправляя в рот очередной внушительный кусок. Запивал он прямо из двухлитрового кувшина с компотом, даже не считая нужным взять стакан. — Я с утра за рулем, между прочим. Мужчине нужна нормальная еда, белок, мясо, а не огородная зелень. Дима, скажи ей. Ты чего сидишь, будто тебя на допрос вызвали?
Дмитрий, примостившийся с краю стола, неловко повел плечом и опустил глаза в тарелку, где одиноко остывали две небольшие тефтели. Каждый раз, когда младший брат начинал вести себя в их квартире как полноправный хозяин, Дмитрий терялся. С одной стороны — родной человек, младшенький, которому с детства прощали больше остальных и отдавали лучшее. С другой — молчаливый, ледяной взгляд жены, чье терпение за последние месяцы истерлось почти до прозрачности.
— Нормальное мясо, Антон, не придирайся, — глухо пробормотал он, ковыряя вилкой картофелину. — Татьяна после смены три часа у плиты стояла.
— Вот оттого и жесткое: либо передержала, либо огонь пожалела, — не унимался Антон, шумно пережевывая. — Я же не со зла, просто говорю честно. Кто вам еще правду в лицо скажет, если не родной брат? Посторонние из вежливости промолчат, а потом за спиной будут смеяться: хозяйке почти сорок, а готовить как следует так и не научилась.
Кухню накрыла тяжелая, вязкая пауза. Слышно было только ровное гудение старого холодильника да стук вилки Антона о тарелку. Татьяна молча наблюдала, как исчезает еда, которую она рассчитывала растянуть на несколько рабочих дней для своей семьи. В сотейнике сиротливо оставались два небольших кусочка мяса в коричневатой подливе.
Эти визиты начались еще прошлой осенью. Тогда Антон вдруг решил перебраться из съемной квартиры ближе к окраине, в спальный район неподалеку от дома старшего брата. Свое однокомнатное жилье он называл квартирой, но на деле относился к нему как к месту, где можно переночевать, принять душ и посмотреть огромный телевизор на стене. Из бытовой техники у него имелся разве что электрический чайник, а холодильник, как он сам хвастливо рассказывал, служил складом для баночного лимонада и пары пачек замороженных пельменей «на всякий случай».
Поначалу Антон появлялся по выходным будто бы по делу. То просил у Дмитрия дрель, то звал помочь спустить в подвал зимнюю резину, то заглядывал «на пять минут» покурить на балконе за компанию. Только эти пять минут почему-то неизменно совпадали с временем семейного обеда. Татьяна, воспитанная в привычке уважать гостя, сначала без лишних мыслей ставила на стол все, что успела приготовить. Все-таки в доме брат мужа, не выгонишь же человека голодным, когда кастрюля супа стоит на плите.
Но довольно быстро случайные заходы превратились в четкий и удобный для Антона график бесплатного питания. Он стал приходить без предупреждения по вторникам и четвергам, почти минута в минуту к семи вечера — как раз тогда, когда Татьяна, вымотанная после смены в районной поликлинике, где работала старшей медсестрой, возвращалась домой. У порога он не разувался нормально, а просто скидывал кроссовки так, что они разлетались носами в разные стороны. Потом шел в ванную, шумно включал воду, плескался, будто у себя, и появлялся на кухне с видом человека, которому по праву полагается ужин ресторанного уровня.
За все месяцы этих регулярных набегов Антон ни разу не принес к чаю даже самой дешевой пачки печенья или горсти конфет для племянницы. Если в его руках и оказывался пакет, то исключительно для того, чтобы унести с собой остатки.
— Танюш, заверни мне пару котлет в фольгу на утро, — бросал он между делом, уже открывая навесной шкафчик в поисках контейнера. — Вставать рано лень, хоть на работе нормально перекушу.
Пластиковые контейнеры, между прочим, обратно никогда не возвращались. Они бесследно пропадали где-то на заднем сиденье его кроссовера, купленного в кредит.
Самым обидным было то, что Антон вовсе не жил в нужде. Он трудился менеджером по закупкам в крупной строительной фирме, регулярно рассказывал Дмитрию о премиях, покупал себе дорогие спортивные куртки и без сожаления менял телефоны на новые модели. Но стоило разговору коснуться обычных бытовых расходов, как в нем просыпалась невероятная, почти болезненная скупость. Расставаться с собственными заработанными деньгами ради еды он считал почти преступной глупостью, особенно когда рядом была квартира старшего брата, где его, как ему казалось, обязаны были накормить.
