Тяжёлая связка от бабушкиной квартиры, украшенная латунным брелоком-подковой, спокойно лежала у меня на дне сумки, когда Наталья Сергеевна вдруг с торжествующим видом сообщила собравшимся, будто эти ключи уже почти перешли в её полное распоряжение.
В тот день мы приехали на обычный воскресный обед к её старшей сестре. За длинным столом чинно сидели девять родственников — близких, дальних и таких, которых я видела пару раз в год. Ложки позвякивали о тарелки, хозяйка разливала куриный бульон, и ничто не предвещало семейного представления. Со мной никто заранее не говорил, никакого совета не собирал, поэтому заявление свекрови прозвучало особенно нахально:
— Завтра с утра моя Валерия въезжает в квартиру на проспекте Соборном. Так что после обеда отдашь ключи лично мне. Девочке давно пора жить нормально, как молодой женщине и положено, а не спускать каждый месяц больше половины своей небольшой зарплаты какому-то жадному хозяину за жалкую комнатушку.
Мой законный супруг Дмитрий в этот момент проявил внезапный интерес к содержимому своей тарелки. Он почти уткнулся в бульон и с таким усердием начал вылавливать маленькую веточку петрушки, будто от этой операции зависела его жизнь.
Самой Валерии, тридцатилетней сестры Дмитрия, за столом не было. Зато остальные родственники разом притихли. Кто-то застыл с куском хлеба у рта, кто-то опустил ложку, а несколько пар глаз сочувственно и одновременно с любопытством уставились на меня.
Речь шла о двухкомнатной квартире моей покойной бабушки — крепкой, тёплой, с кирпичными стенами и просторным балконом. Когда наследство было оформлено, я вложила в ремонт почти все деньги, которые успела накопить ещё до брака: выровняла полы, поменяла проводку, полностью обновила сантехнику. Сдавать жильё посторонним людям я пока не спешила. Последние месяцы квартира действительно стояла закрытой, потому что я спокойно подбирала для спальни большой удобный шкаф и хотела довести всё до ума без суеты.
— Дмитрий уже всё Валерии объяснил, — продолжила Наталья Сергеевна, явно наслаждаясь собственной решительностью, и положила себе щедрую порцию слоёного салата. — Поживёт у брата пару лет, ну, может, три. За это время спокойно накопит первый взнос на ипотеку, а потом с лёгким сердцем переедет в своё жильё.
Я медленно повернулась к мужу и посмотрела ему прямо в глаза.
Дмитрий нервно сглотнул, уши у него заметно покраснели. Он виновато пробормотал, что вообще-то собирался вечером, дома, на кухне, без лишних свидетелей, очень аккуратно поднять эту тему и всё со мной обсудить.
Скандалить при родне, швырять тарелки и устраивать представление я не стала. Вместо этого спокойно расстегнула сумку, достала телефон и положила его на скатерть.
— А зачем тянуть до завтра? — произнесла я ровно. — Сейчас позвоню Валерии и предложу встретиться у подъезда через час. Раз уж вы за моей спиной так дружно всё решили, будет правильно обсудить подробности на месте.
Дмитрий резко поднял голову. В его взгляде было столько настоящего испуга, что я сразу поняла: моя неожиданная уступчивость никак не вписывалась в придуманный им план.
Наталья Сергеевна, наоборот, расправила плечи и даже чуть заметно улыбнулась. Похоже, она решила, что в очередной раз продавила невестку своим напором и теперь осталось только забрать ключи.
Валерия ответила не сразу — только после нескольких длинных гудков. Голос у неё был осторожный, будто она заранее чувствовала подвох.
— Марина, привет… Ты правда не против, если мы уже сегодня привезём первые вещи? Дмитрий утром сказал, что ты нас встретишь чуть ли не с распростёртыми объятиями.
— Собирайся, — спокойно сказала я. — Через сорок минут жди нас у подъезда. Там всё подробно и обсудим.
На последнем слове я сделала едва заметное ударение. Улыбка Натальи Сергеевны сразу съехала в сторону, а в глазах мелькнуло раздражение.
До бабушкиного дома мы ехали почти в полной тишине. Я сидела за рулём и смотрела на дорогу, Дмитрий на пассажирском месте бесконечно теребил ремень безопасности, а Наталья Сергеевна сзади напряжённо разглядывала витрины, мелькавшие за окном.
У подъезда нас уже ждала Валерия, и по её виновато-напряжённому лицу было понятно: разговор предстоит совсем не такой, каким ей его описали.
