— Ты меня слышишь? — донеслось из телефона. — Мам?..
Но Наталья уже почти не разбирала слов.
Вокзал ударил в лицо влажным сквозняком и тёплым запахом жареных пирожков из киоска. Над платформой мигало электронное табло: 22:31. Андрей сидел под навесом на деревянной лавке. Чемодан примостился у его ног — смирный, будто выдрессированный пёс. Сам он молча глядел на рельсы.
Только здесь Наталья поняла, в чём выскочила из дома: на ногах были тапочки с пушистыми помпонами, причём один уже насквозь промок.
— Зонт, — коротко сказала она, протягивая его. — Ты оставил.
— Не оставил. Специально положил так, чтобы ты заметила. Думал, принесёшь.
— Вот как! — Наталья швырнула зонт ему на колени. — Значит, ты у нас всё заранее рассчитал? И крышу, и Одессу, и Дениса втянул, и Полину против меня настроил?
— Полина сама всё поняла. Ей никто не подсказывал.
— Ты обманул меня с этой крышей!
— А ты двадцать восемь лет обманывала меня своим разводом. Так что мы в расчёте.
Наталья резко вдохнула, собираясь ответить, но над перроном разнёсся хрипловатый голос из динамика:
— Поезд Киев — Одесса прибывает на третий путь.
Андрей щёлкнул замками чемодана и поднял крышку.
С одной стороны лежали его рубашки — ровные, сложенные почти по-армейски. С другой — её сарафан в мелкий голубой цветочек, соломенная шляпка с чуть примятыми полями и сандалии. Поверх всего аккуратно лежали две пары резиновых шлёпанцев.
— Это для гальки, — сказал Андрей. — В восемьдесят девятом ты ноги до крови сбила, помнишь? Взял две пары. На всякий случай.
— А сарафан? — Наталья провела пальцами по ткани. — Он же с октября лежит. Почему не мятый?
— Потому что я его раз в две недели доставал проветрить. Пока ты была на работе. Чтобы моль не добралась.
Она моргнула. Потом ещё раз.
— И билеты я не сразу взял, — добавил он, будто оправдывался. — Полтора часа в кассу стоял. Передо мной женщина требовала нижнюю полку, я ей свою уступил. У нас верхние.
— Я на верхнюю не полезу. У меня спина.
— Полезешь. Я помогу.
— Поможет он! В восемьдесят девятом уже помогал, потом у меня синяк неделю не сходил.
Андрей вынул из внутреннего кармана два паспорта, перетянутых тонкой резинкой.
— Я тогда домой с тортом шёл, Наталья. Хотел сказать: собирайся, поедем к морю, как раньше. А ты с порога начала про коммуналку. Я потом два часа на балконе стоял. Валентина из соседней квартиры даже спросила, не пожар ли у нас.
— Так надо было сказать нормально!
— Я говорил. Только ты не слышала. Ты кричала.
— А ты в газету уткнулся! Я двадцать восемь лет ору, чтобы ты хоть раз глаза поднял! Думаешь, мне самой нравится визжать, как на базаре?
Он не сразу ответил. Дождь дробил по козырьку, и с края навеса тяжёлыми каплями стекала вода.
— Я и решил проверить, — произнёс Андрей тише. — Если соглашусь, а ты действительно захочешь уйти — значит, отпущу. А если нет…
Наталья вдруг посмотрела не на него, а на резиновые шлёпанцы в чемодане.
— Моя мать отцу тридцать лет твердила: уйду, уйду, уйду, — сказала она глухо. — А когда его не стало, его пиджак так и не убрала.
