— И что ты ей сможешь дать, Юлия? — Марина произнесла это негромко, но с тем самым жалостливым превосходством, от которого у Юлии похолодело внутри.
За окном машины медленно тянулись знакомые домики, перекошенные заборы и палисадники, заросшие лебедой. В салоне пахло дорогой кожей, прохладой кондиционера и терпкими духами. Белый внедорожник шёл почти бесшумно, будто не касался разбитой дороги.
Утром Марина появилась без предупреждения. В начале августа, ровно в шесть сорок, её огромная машина мягко остановилась у покосившейся калитки. Юлия как раз выходила на работу — с полотняной сумкой через плечо и мыслями о смене в аптеке.
Из автомобиля вышла ухоженная женщина в безупречно выглаженном брючном костюме.
— Юлия, привет, — Марина улыбнулась так, словно они виделись вчера. — Я приехала.
Юлия застыла на крыльце.
— Зачем?
— Нам нужно поговорить. Это важно.
— Я опаздываю на автобус.
— Я подвезу. Садись.
Юлия посмотрела на блестящий капот, потом — на лицо золовки и молча кивнула.
Едва машина тронулась, Марина без долгих вступлений сказала:
— Я хочу забрать Полину.
Юлия не сразу повернула голову.
— Куда?
— К себе, в Киев. У девочки настоящий дар. Я видела её рисунки. Ей нужны хорошие учителя, нормальная школа, развитие, среда. В столице есть академические классы, педагоги, возможности. А здесь что?
— Здесь у неё есть я.
Марина вздохнула — мягко, почти сочувственно, но от этого только больнее.
— Ты ведь понимаешь, что она всё равно вырастет и уедет. Только потеряет годы. Жизнь от зарплаты до аванса в райцентре — разве это будущее для ребёнка с таким талантом? Потом будет поздно, Юлия.
Юлия молчала. В боковом зеркале она увидела, как у остановки притормозил её автобус — старый белый ЛИАЗ с выцветшей синей полосой на боку, — и, не дождавшись пассажирку, покатил дальше.
— Мне нужно на работу, — сказала она наконец.
— Довезу прямо до аптеки.
— Не надо. Останови здесь.
Внедорожник съехал к обочине, шина ткнулась в сухую пыль. Юлия с трудом толкнула тяжёлую дверцу и вышла в свежий утренний воздух. Машина ещё какое-то время медленно ползла рядом, стекло со стороны Марины было опущено.
— Подумай, Юлия. Я же не враг вам. Я хочу для Полины лучшей жизни.
Юлия не повернулась. Она просто пошла вперёд по гравию, слушая, как мелкие камешки хрустят под подошвами.
Игорь, муж Юлии, утонул в мае. Ушёл на рыбалку — и не вернулся. После похорон Марина, старшая сестра Игоря, почти сразу уехала к себе, в Киев. Потом не было ни звонков, ни писем, ни открыток к праздникам.
Юлия не держала зла. За шесть лет работы провизором в районной аптеке она научилась принимать чужие поступки без лишних вопросов: у каждого человека своя боль, и каждый лечит её как умеет.
У Марины это «лекарство» было непростым. Ей исполнялось сорок восемь. Позади остались два брака: первый муж через год ушёл к молоденькой, второй умер, оставив ей просторную четырёхкомнатную квартиру на Печерске. Детей у неё так и не появилось. Зато были должность в крупной риелторской фирме, хороший доход, дорогая мебель, светлые киевские стены — и пустота, которую не могли закрыть ни сухое красное вино, ни поездки на курорты.
Иногда по вечерам, глядя на огни большого города за окном, Марина ловила себя на одной и той же мысли: всё есть, а жить всё равно не для кого.
О Полине она вспомнила случайно. Перелистывала старые фотографии в телефоне — те, что когда-то присылал брат, — и наткнулась на снимок альбомного листа. Рисунок племянницы поразил её. Девочка работала не по-детски точно, цепко, с какой-то взрослой глубиной взгляда. И тогда в голове Марины всё сложилось быстро и ясно, почти как деловой план: она заберёт ребёнка. Даст ей образование, перспективу, другую жизнь. А себе — человека, ради которого можно просыпаться, строить планы и однажды оставить всё накопленное.
Вечером в доме стало прохладнее. Полина сидела за кухонным столом, на котором лежали обрезки ватмана, ластик, стружка от карандашей и несколько начатых рисунков. Ей было двенадцать: худая, угловатая, в застиранной футболке, с неровной чёлкой, которую она сама подрезала перед зеркалом в ванной. Пальцы, перепачканные графитом, уверенно вели карандаш по бумаге.
Юлия вошла тихо. Куртку не сняла, только опустилась на стул напротив и долго смотрела на узкие плечи дочери.
— Полин.
— Мм? — девочка не подняла глаз от листа.
— Тётя Марина приезжала.
Карандаш остановился. Полина медленно посмотрела на мать.
— Я знаю. Она заходила ко мне в школу.
Юлия сжала руки на коленях.
— И что она тебе сказала?
— Что у меня талант. Что в Киеве я смогу стать настоящей художницей.
— А ты что ей ответила?
Полина опустила взгляд. Пальцы так крепко обхватили карандаш, что ногти побелели.
— Я хочу поехать, — произнесла она твёрдо.
Юлия будто окаменела. В тишине стало слышно, как на стене тяжело отсчитывают секунды старые ходики, а за оконным стеклом поздняя мошка бьётся о раму.
— Почему? — спросила Юлия.
