— Ему нужна нормальная работа, — нехотя выдавил Дмитрий. — А без регистрации его никуда толком не берут.
— То есть регистрации у него вообще нет?
— Есть… где-то в районе, в области. Но там всё запутано.
— Что именно запутано?
Дмитрий скривился, будто я заставляла его отвечать на экзамене, к которому он не готовился.
— Юль, ну зачем ты сейчас устраиваешь допрос с пристрастием?
— Потому что меня, похоже, пытаются уговорить зарегистрировать в моей квартире человека, у которого долги по кредитам.
— Временная регистрация не даёт ему никаких прав на жильё.
— Зато она способна подарить мне кучу неприятностей. И, кроме всего прочего, я просто этого не хочу.
Галина Викторовна с таким стуком поставила сумку на стул, что тот даже дрогнул.
— Вот оно! — почти торжествующе произнесла она. — Вся ты в этих словах: «я не хочу». Только о себе и думаешь. Мой сын с тобой живёт, женился на тебе, терпит твои закидоны, а ты ради его родных даже такой пустяк сделать не можешь.
Я медленно перевела взгляд на Дмитрия.
— Ты тоже считаешь, что оформить регистрацию трём взрослым людям в моей квартире — это пустяк?
Он провёл ладонями по лицу, как человек, который уже устал от разговора, хотя самый тяжёлый момент только начался.
— Я думаю, что можно было бы войти в положение. Ненадолго. На шесть месяцев.
— А если через эти шесть месяцев они не снимутся с регистрации?
— Снимутся.
— Ты ручаешься?
— Ну Юль, что ты начинаешь…
— Я спрашиваю: ты ручаешься? Лично? Готов подписать бумагу? Взять на себя все расходы и последствия, если что-то пойдёт не так?
Дмитрий сразу замолчал.
Галина Викторовна презрительно хмыкнула.
— Сынок, не надо перед ней оправдываться. Она уже решила, что ей все чужие. Тогда пусть сама вещи собирает. Ты останешься здесь, а дальше мы сами всё уладим.
На кухне будто выключили звук.
Я повернулась к ней очень медленно.
— Вы это сейчас всерьёз сказали?
— Более чем, — холодно ответила она. — Дмитрий — мой сын. И жить в этой квартире он имеет право.
— До тех пор, пока я это позволяю.
— Вот как ты заговорила.
— Именно так я и говорю.
Дмитрий резко поднял голову:
— Юля!
— Что «Юля»? — я даже не повысила голос, но внутри у меня всё звенело. — Ты слышал, что сейчас сказала твоя мать? Она предлагает выставить меня из моего же дома, а тебя оставить здесь. И тебя почему-то возмущают не её слова, а мои?
— Я не это хотел сказать.
— Тогда что?
Он не ответил.
И в этот миг я увидела его так отчётливо, словно кто-то стёр с него всё, что я сама дорисовывала годами. Не того Дмитрия, которого я пыталась оправдывать: доброго, мягкого, просто слишком привязанного к матери. Передо мной стоял взрослый мужчина, давно привыкший прятаться за чужой волей. Мать нажимает — он пожимает плечами. Жена защищает себя — он просит не устраивать сцен. Нужно принять сторону — он устал. Нужно отвечать за последствия — потом, когда-нибудь, не сейчас.
— Значит, к выходным, — тихо произнесла я.
Галина Викторовна, кажется, решила, что это её победа.
— Вот и правильно. Без истерик и спектаклей. Соберёшь своё и поедешь к матери. Она ведь у тебя одна живёт, насколько я помню?
Дмитрий наконец подал голос:
— Мам, хватит.
Но сказал он это так вяло, так беспомощно, что мне стало неловко даже не за себя — за него.
Я взяла паспорт со стола и убрала его в ящик.
— Нет, Галина Викторовна. К выходным вы освободите мою квартиру от своего постоянного присутствия. То есть перестанете приходить сюда без приглашения. А если кто-то и будет паковать чемоданы, то точно не я.
Лицо свекрови побелело.
— Ты моего сына выгоняешь?
Я посмотрела на Дмитрия.
— Пока нет. Я даю ему шанс самому понять, где его семья, а где границы, которые нельзя переступать.
Он дёрнулся, будто я его ударила.
— Юля, не надо ставить мне ультиматумы.
— Это не ультиматум. Это последствия.
Галина Викторовна схватила сумку так, словно собиралась ею отбиваться.
— Сынок, пошли. Сейчас же. Пусть одна сидит в своей норе и любуется своим правом собственности.
Дмитрий не сделал ни шага.
Она уставилась на него, и в её взгляде недоумение быстро сменялось злостью.
— Дмитрий.
— Мам, я… я сейчас не пойду.
Её лицо стало каменным.
— Ясно. Она тебя окончательно подмяла.
— Никто его не подминал, — сказала я. — Но вам действительно пора уйти.
— Я уйду, — процедила она, направляясь к прихожей, — но запомни, Юлия: с нашей семьёй так не разговаривают.
— С моей квартирой тоже.
Дверь за ней хлопнула так сильно, что в коридоре звякнуло зеркало.
Мы остались одни.
Дмитрий стоял возле окна и молчал. Я снова опустилась на стул, потому что ноги вдруг стали совсем чужими, ватными. За стеклом дождь перешёл в настоящий ливень, капли дробно стучали по подоконнику. Суп на плите окончательно остыл, покрывшись тонкой мутной плёнкой.
— Ты правда думаешь, что мне нужно съехать? — спросил он наконец.
— Я думаю, тебе пора перестать делать вид, что всё это происходит не с тобой.
— Мама просто сорвалась. Перегнула.
— Она не перегнула. Она сказала то, что давно держала в голове.
— Она была на нервах.
— Нет, Дмитрий. На нервах кричат первое, что приходит в голову. А она действовала спокойно и заранее. Она пришла за моим паспортом. Ты понимаешь, что это значит?
Он сел напротив меня.
— Я не знал, что она заявится сегодня.
— Но ты знал, что она хочет оформить им регистрацию у нас.
— Я думал, мы с тобой это обсудим.
— Обсудим? — я усмехнулась, хотя смешно не было. — Ты хоть раз сказал ей прямо, что квартира моя и решать буду я?
Он опустил глаза.
— Я говорил, что сначала нужно спросить тебя.
— Спросить меня — это не то же самое, что признать за мной право сказать «нет».
Он молчал.
Я смотрела на его руки. На обручальное кольцо. На длинные пальцы, которые когда-то казались мне самыми родными на земле. Я помнила, как он держал меня за руку в РАГСе, волновался больше меня и шептал: «Только не плачь, пожалуйста, а то я тоже не выдержу». Помнила наши первые вечера в этой квартире после ремонта, когда тарелки ещё лежали в коробках, и мы ели пельмени прямо из кастрюли, смеясь над собственной неприкаянностью. Помнила, как много было хорошего. И от этого сейчас было больнее всего.
— Юль, — тихо сказал он, — давай не будем из-за этого ломать брак.
— А из-за чего, по-твоему, его можно ломать?
Он поднял на меня глаза.
— В смысле?
— Где для тебя граница, Дмитрий? Когда твою жену пытаются выставить из её дома? Когда требуют её документы? Когда называют эгоисткой? Когда ты стоишь рядом и почти ничего не говоришь?
— Я не молчал.
— Ты сказал «мам, хватит» только после того, как она уже решила, кому жить в моей квартире.
Он болезненно поморщился.
— Ты сейчас выставляешь меня так, будто я тебе враг.
— Нет. Я пытаюсь понять, ты мне муж или просто зритель в первом ряду.
Эти слова повисли между нами тяжёлой, неподвижной тишиной.
Дмитрий поднялся.
— Мне надо всё обдумать.
— Думай.
— Я выйду, пройдусь немного.
— Хорошо.
Минут через пять он ушёл. Ничего не взял с собой — ни сумку, ни документы. Просто накинул куртку и закрыл за собой дверь.
Я осталась на кухне одна.
Сначала сидела, не двигаясь, и смотрела в одну точку. Потом заставила себя подняться: перелила остывший суп в контейнер, убрала бумаги и паспорт подальше, вымыла чашки, вытерла стол. Движения были механическими, почти лечебными. Когда руки заняты, мысли не так быстро рассыпаются в пыль.
Потом я набрала маму.
— Юленька? — она сразу насторожилась по голосу. — Что-то произошло?
Я почти сказала привычное «ничего». Как всегда: не тревожить, не жаловаться, не выносить семейное наружу. Не признавать вслух, что по моему браку пошла трещина такой ширины, что через неё уже видно пустоту.
Но вместо этого я спросила:
— Мам, можно я завтра к тебе приеду?
— Конечно, можно. Что случилось?
И я рассказала.
Мама слушала почти всё время молча. Только иногда тяжело вздыхала. Когда я дошла до фразы свекрови про то, что мне к выходным надо освободить квартиру, мама коротко сказала:
— Вот ведь…
И осеклась. Она была женщиной воспитанной и даже в ярости не любила грубых слов.
— Мам, я правильно поступила? — неожиданно для самой себя спросила я.
— Что отказалась регистрировать их у себя? Конечно, правильно.
— А с Дмитрием?
На том конце стало тихо.
— Юль, я не могу прожить за тебя твою жизнь и принять решение вместо тебя. Но одно скажу: дом, из которого тебя можно выгнать чужим голосом, уже перестаёт быть домом. Даже если документы оформлены на тебя.
И тут я заплакала.
Не громко, не истерично — просто слёзы сами потекли по щекам. Не от страха. А потому что мама произнесла то, что я сама боялась оформить в слова.
Дмитрий вернулся поздно. Я уже лежала в спальне, но сна не было и близко. Он приоткрыл дверь.
— Ты спишь?
— Нет.
Он вошёл и сел на край кровати.
— Я был у мамы.
Я закрыла глаза.
— Понятно.
— Мы поссорились.
Я снова посмотрела на него.
Выглядел он измотанным. Волосы влажные от дождя, лицо серое, под глазами тени, взгляд усталый и какой-то пустой.
— Она говорит, что ты настроила меня против семьи.
— А ты сам что думаешь?
— Я думаю… — он запнулся, подбирая слова. — Я думаю, что она действительно перешла черту.
Я ждала продолжения.
— И что никого регистрировать здесь не надо, если ты против.
— Если я против?
— Ну… это ведь твоя квартира.
Ему дались эти слова непросто. Я это видела.
— Да, — сказала я. — Моя.
Он кивнул.
— Я сказал ей, что вопрос закрыт.
Внутри у меня что-то осторожно дрогнуло. Маленькая, почти испуганная надежда подняла голову.
— И что она?
— Сказала, что я неблагодарный сын. Что отец такого бы не допустил. Что ты мной вертишь, как хочешь.
— А ты?
— Я ушёл.
— Просто ушёл?
— Юля, я не умею с ней спорить так, как ты.
— Я тоже когда-то не умела. Пришлось научиться.
Он тяжело выдохнул.
— Понимаю.
Мы сидели в полумраке. Из коридора в спальню падала узкая полоска света, разрезая пол пополам. Раньше такие разговоры обычно заканчивались тем, что он обнимал меня, говорил, что всё наладится, и я изо всех сил старалась поверить. Но сейчас мне не нужны были быстрые утешения. Мне нужны были не слова, а действия.
— Дмитрий, — сказала я, — я не собираюсь воевать с твоей матерью. Но я не буду жить в доме, где она приходит и решает за нас.
— Этого больше не будет.
— Как ты это сделаешь?
Он растерянно посмотрел на меня.
— Что ты имеешь в виду?
— Конкретно. Что изменится после сегодняшнего вечера?
— Я с ней поговорю.
— Ты уже много раз говорил.
Он помолчал, потом тихо произнёс:
— Тогда я заберу у неё ключи.
У меня перехватило дыхание.
Ключи от нашей квартиры у Галины Викторовны были «на всякий случай». И этот самый случай случался почти каждую неделю: она заходила, когда нас не было дома, приносила банки с консервацией, перекладывала вещи на кухне, проверяла холодильник, оставляла записки с советами. Я два года просила Дмитрия забрать ключи обратно. Он каждый раз отмахивался: «Юль, ну это же мама, что ты начинаешь».
— Серьёзно? — спросила я.
— Да.
— Завтра?
Он выдержал паузу, но всё-таки кивнул.
— Завтра.
— И ты сам ей всё объяснишь?
