Константин Сергеевич появился уже ближе к вечеру. Высокий, седоволосый, тщательно выбритый, он и в палате роддома выглядел так, словно находился у себя в кабинете и привык распоряжаться всем вокруг. Мне он бросил сдержанное поздравление, почти формальное, а вот внучку рассматривал долго и пристально, будто пытался отыскать в её чертах что-то «своё», семейное.
Когда Даниил рассказал ему про анализ, свёкор коротко кивнул.
— Верно поступил, — произнёс он. — Мужчина обязан точно знать, кого принимает в свою семью и воспитывает.
— А женщина, получается, должна годами оправдываться и доказывать, что не обманывает? — не выдержала я.
Константин Сергеевич лишь криво усмехнулся.
— Тому, кто говорит правду, подтверждения не страшны.
И именно в тот момент я впервые отчётливо поняла, откуда в нашем доме взялся этот ледяной тон. Даниил не сам придумал эти фразы. Он повторял отцовские интонации, как выученный с детства урок.
Из лаборатории пообещали прислать результат через десять рабочих дней. В квартиру мы вернулись уже втроём. Я почти перестала разговаривать с Даниилом. По ночам к Кире поднималась сама, хотя после родов любое движение отзывалось болью во всём теле. Муж несколько раз пытался предложить помощь, но я каждый раз отстранялась.
Он ждал заключения.
Я тоже ждала. Только совсем не того, чего ждал он.
Мне нужно было понять, как я поступлю, когда официальный документ подтвердит то, что я и так знала. Раньше мне казалось: если правда доказана, человеку сразу становится легче. Но теперь я видела иначе. Иногда доказательства приходят слишком поздно. Они снимают обвинение, но не возвращают прежнего отношения к тому, кто это обвинение выдвинул.
Письмо из лаборатории пришло в понедельник утром.
Даниил собирался на работу и завтракал на кухне. Я в спальне кормила Киру, когда услышала резкий звук отодвинутого стула. Потом в квартире повисла такая тишина, что она показалась мне громче любого крика.
Прошло несколько минут.
— Марина, — позвал он.
В его голосе прозвучало нечто такое, что я сразу осторожно переложила дочь в кроватку и вышла из комнаты.
Даниил сидел перед раскрытым ноутбуком. Лицо у него посерело, губы побледнели. Он смотрел в экран так, будто не мог осознать увиденное, и даже не повернулся, когда я подошла.
— Что написали? — спросила я.
Ответа не последовало.
Я наклонилась к экрану.
В верхней части заключения было указано: вероятность отцовства Даниила — 99,9998 процента. Формулировки не оставляли места для сомнений. Он являлся биологическим отцом Киры.
Но ниже шёл ещё один блок.
Лаборатория исследовала дополнительный материал, тот самый образец, который, по словам Даниила, принадлежал Константину Сергеевичу — отцу предполагаемого отца и биологическому деду ребёнка.
Только родства между Даниилом и Константином Сергеевичем анализ не обнаружил.
— Они, наверное, что-то перепутали, — еле слышно сказал муж.
Он тут же набрал номер лаборатории. На другом конце линии ему долго и спокойно объясняли, что все пробирки имели маркировку, процедура проводилась повторно, а вероятность технической ошибки практически исключена. Даниил всё равно потребовал новый анализ.
Константин Сергеевич приехал примерно через час.
Он пробежал глазами заключение и сразу объявил, что лаборатория занимается обманом. Потом переключился на меня: заявил, будто я могла подменить образцы из мести и специально устроить этот скандал. Я стояла напротив и слушала его молча.
