— Приживалка! Голая бесприданница! — Андрей грохнул тяжелым кулаком по столешнице так, что подпрыгнула солонка. — Я тебя из интерната забрал, в одной ситцевой юбчонке, без угла и без добра. В дом привел, всем обеспечил, а ты мои деньги на ветер пускаешь!
Так почти каждый вечер в доме Андрея Костромина начинался один и тот же обряд: шелестела магазинная лента, поскрипывала шариковая ручка, и Наталья заранее сжималась внутри, будто ждала удара.
Андрей усаживался за крепкий дубовый стол на кухне, подтягивал ближе пузатую лампу, водружал на переносицу очки в тонкой металлической оправе и раскрывал толстую хозяйственную тетрадь в потертом коленкоровом переплете. Возле него аккуратной пачкой лежали дневные чеки из сельского магазина — ровные, как улики.
Наталье исполнилось сорок четыре. Андрею было сорок семь. Они поженились двадцать лет назад: ей тогда было двадцать четыре, ему — двадцать семь. И все эти годы ее жизнь будто делилась не на дни и сезоны, а на граммы, гривны и постоянное, липкое чувство вины, которое муж вбивал в нее с упрямой методичностью.
— Значит так, — Андрей облизнул кончик химического карандаша и повел ногтем по узкой полосе термобумаги. — Белый хлеб — семнадцать гривен. Серый — пятнадцать. Масло сливочное… Наталья! Ты снова взяла то, что по семьдесят две? Я тебе нормальным языком объяснял: бери спред за тридцать восемь! В каше разницы никакой, а тридцать четыре гривны просто выбросила!
Наталья стояла у тяжелой чугунной плиты, опустив плечи. В тонких пальцах она нервно мялась застиранное кухонное полотенце, уже почти серое от времени.
— Андрюша, но в том спреде пальмовый жир… У тебя же весной печень болела, фельдшер сказал, что лучше натуральные жиры…
— Не прикрывайся фельдшером! — оборвал он ее резким рыком. — Фельдшер за тебя у кассы не рассчитывается. Ты эту гривну заработала? Ты ее в дом принесла?
Слово «бесприданница» было у Андрея главным кнутом. Он пользовался им ежедневно — точно, холодно, с каким-то сытым хозяйским наслаждением, прижигая Наталье душу снова и снова.
И ведь формально он бил в больное место. Наталья действительно выросла круглой сиротой. Мать умерла от чахотки, когда девочке не было и четырех. Об отце она почти ничего не знала: только обрывки чужих разговоров, будто он был приезжим специалистом, то ли геологом, то ли инженером на дальней разведке в Карпатах, уехал еще до ее рождения и пропал где-то среди глухих лесов и гор. Детство Наталья провела в районном интернате, а после училища приехала в село и устроилась помощницей библиотекаря за крошечный оклад.
Когда местный крепыш Андрей, единственный сын обеспеченных родителей, владевший авторемонтным боксом и пилорамой, сделал ей предложение, сельские женщины всплескивали руками: мол, сироте-то как повезло, будет жить за надежной спиной, словно сыр в масле кататься.
Только эта «надежная спина» очень скоро оказалась глухой тюремной стеной.
Родители Андрея умерли один за другим, оставив сыну добротное хозяйство, двухэтажный дом из отборного бруса, технику и внушительные сбережения. Но вместе с достатком в нем проснулась какая-то темная, паучья жадность. Он не пил, не бегал по женщинам, не кутил, зато над каждой гривной дрожал так, будто за порогом уже стояли грабители и собирались вынести все до последней ложки.
Потом родилась дочь — Полина. Теперь ей было девятнадцать, она училась на втором курсе педагогического колледжа в городе. А Наталья за все годы брака так и не получила права решать хоть что-нибудь. Ее библиотечную зарплату — скромные шесть тысяч гривен — Андрей забирал в день получки полностью, до последней монеты. Сама она десять лет проходила в одном и том же выцветшем драповом пальто, зимние сапоги носила с заплатами, а о креме для лица или новой кофточке даже думать себе не позволяла.
— Баловство, — отрезал муж всякий раз. — На мыло и стиральный порошок я деньги выделяю. Чай пьешь, крыша над головой есть. Что тебе еще надо? Благодари, что я тебя в люди вывел. Другой давно бы выставил за ворота.
Наталья молчала и терпела. Ради Полины. Из женского страха перед неизвестной жизнью. Из привычки, въевшейся еще с интернатских лет, считать себя лишней, неполноценной, случайно допущенной на чужой праздник. Она мыла, скребла, стирала, полола сорок соток огорода, ухаживала за скотиной и беззвучно глотала слезы, когда за обедом Андрей отсчитывал ей ровно два ломтя хлеба к супу:
— С тебя хватит мучного. Нечего бока отъедать, не барыня.
Стоял октябрь, и за окнами с утра до темноты сеял мелкий, тягучий, холодный дождь.
