Крупными буквами на нём было напечатано: «Я, Кравцова Лариса Андреевна, подтверждаю получение от Кравцова Ильи Олеговича 72 000 гривен в счёт полного возврата займа. Финансовых претензий не имею». Ниже оставили место для подписи. Третьим документом оказалась путёвка: десять дней в санатории под Полтавой, в октябре, всё уже оплачено.
— Это ещё что такое? — Лариса Андреевна подняла лист повыше.
— Путёвка — подарок, — спокойно пояснила Дарья. — Просто подарок, без подвоха. А вот этот лист нужен, чтобы подарок и остался подарком. Долг мы закрыли. Вы распишетесь, и между нами больше не будет ни одной гривны обязательств.
За столом повисла тишина. Светлана Павловна потянулась за выпиской, нацепила очки и внимательно прошлась взглядом по строкам.
— Лариса, тут всё чисто. Двенадцать платежей, у каждого назначение указано. Прямо как по учебнику.
— Я ведь им простила, — произнесла Лариса Андреевна, но голос у неё уже стал глухим и не таким уверенным.
— Простила — это одно. А они вернули — это другое, — Светлана Павловна положила перед ней ручку. — Подписывай. Мы все видим, мы свидетели. Ты сама тридцать три года людям повторяла: нет подписи — нет расчёта.
Свекровь взяла ручку, но прежде посмотрела на сына. Илья сидел пунцовый, однако взгляда не отвёл.
— Мам, подпиши, — тихо сказал он. — Я очень хочу, чтобы ты для меня снова была просто мамой. А не человеком, которому я должен.
Лариса Андреевна расписалась. Затем, будто решившись на что-то, раскрыла сумку, вынула потрёпанную тетрадь в клетку с загнутым углом и достала из кармашка на обложке сложенный пополам лист. Ильину расписку. Целую, не порванную.
Она положила её перед Дарьей.
— Не уничтожила, — сказала свекровь. — Ну что, смотри, смелая. Это его подпись?
— Его.
— Тогда забирай.
Гости зааплодировали, хотя не все до конца понимали, чему именно хлопают. Лариса Андреевна опустилась на стул, выпила бокал до последней капли, хотя обычно всю жизнь оставляла половину, и вдруг коротко, неровно рассмеялась.
— Санаторий… — пробормотала она. — Десять дней. Я же там никого не знаю.
— Так познакомишься, Лариса, — отозвалась Светлана Павловна. — Санаторий для того и существует.
Из санатория Лариса Андреевна приехала посвежевшая, с загаром и с обидой на соседку по столу, которая громко чавкала. Дарье она привезла банку мёда, Илье — вязаные носки, купленные на местном рынке.
— Я это не записываю, — заявила она в прихожей, хотя её никто ни о чём не спрашивал. — Просто так.
В ноябре Илья заехал к матери подкрутить кран на кухне и заметил на столе ту самую тетрадь. Открыл последнюю страницу. Рядом с колонками «Дала» и «Получила» теперь была проведена ещё одна, третья. Над ней Лариса Андреевна вывела: «Подарила».
В новой колонке стояли две записи.
«Дарье и Илье — мёд, носки. Октябрь».
«Себе — санаторий. Точнее, они мне. Возврату не подлежит».
Через полгода, в мае, женился внук тёти Тамары. Свадьбу устроили в селе, прямо во дворе, человек на сорок. Дарья с Ильёй сидели напротив молодых, Лариса Андреевна — рядом с сестрой.
Когда горячее уже подали, а до торта ещё не дошло, Тамара Юрьевна поднялась с рюмкой в руке.
— Внучек! Ты у меня на мотоцикл брал двадцать четыре тысячи гривен. Так вот, я тебе их…
Лариса Андреевна так резко дёрнула сестру за рукав, что из рюмки плеснуло на скатерть.
— Тамара. Сядь.
— Ты что это, Лариса?
— Хочешь подарить — дари. Не хочешь — молчи. Но долги при всех прощать не вздумай. Потом всю жизнь будешь этим попрекать, как шубой.
Тамара Юрьевна посмотрела на сестру, потом перевела взгляд на Дарью и медленно села обратно.
— Двадцать четыре тысячи гривен дарю, — сказала она уже с места. — Насовсем. И расписку твою, внучек, сейчас порву. При всех.
И порвала.
Дарья под столом нащупала ладонь Ильи. Он наклонился к ней и шепнул:
— Это мама сейчас что сделала?
— Новую колонку провела, — ответила Дарья.
