— Я навела порядок и разложила всё так, как должно лежать, — сообщила свекровь, придвигая ко мне тарелку с сырниками. — Ешь, пока не остыли. Ножницы можешь не искать: они теперь на своём месте.
Где именно у ножниц «своё место», я понятия не имела. С февраля я всё хуже ориентировалась в собственной кухне, хотя ещё недавно могла с закрытыми глазами найти там любую мелочь.
Квартира досталась мне от мамы. Обычная трёхкомнатная на Мытнице в Черкассах. Мы с Андреем жили здесь вместе с ней, а шесть лет назад, когда мамы не стало, жильё перешло ко мне по наследству. До февраля каждая вещь в доме лежала там, куда я её положила. Потом Валентина Тимофеевна поскользнулась возле своего подъезда, сломала руку, и Андрей привёз её к нам — «всего на месяц, пока гипс». Гипс сняли ещё в конце марта, но этот «месяц» всё никак не заканчивался.
— Твою квитанцию я убрала в папку, — продолжала свекровь. — Нечего ей болтаться на холодильнике. Три тысячи шестьсот гривен за сентябрь, Наталья. Вот что значит постоянно оставлять свет в коридоре.
Квитанции оплачивала я. А свет в коридоре включала она сама, когда по ночам шла на кухню попить воды.
— Валентина Тимофеевна, я в коридоре свет выключаю.
— Тогда, значит, Андрей. Он твой муж, вот и следи за ним.
Ножницы нашлись в нижнем ящике, между молотком и мотком изоленты.
— Так это же инструмент, — пояснила свекровь, даже не повернувшись от плиты.
Кофе теперь стоял в шкафчике над вытяжкой, куда я могла дотянуться только со стула. Таблетки для щитовидки, которые двадцать лет лежали возле хлебницы, переселились на «медицинскую полку» — рядом с её корвалолом и мазью от суставов.
— Всё лекарственное должно быть вместе, — назидательно сказала она. — Ты же провизор, должна это понимать.
Да, я провизор. Двадцать шесть лет работаю в одной и той же аптеке на Смелянской улице. У меня на работе любая коробочка стоит так, что её найдёт даже человек, впервые открывший шкаф. Зато дома я уже третий день подряд опаздывала на автобус, потому что не могла отыскать собственные вещи.
На подоконнике коротко пискнул её телефон.
— Наташ, глянь, что там пришло. Я без очков не вижу.
Я взяла телефон и прочитала на экране: «Перевод выполнен. Денис Олегович К. 8 800 грн».
Свекровь выхватила мобильный у меня из рук быстрее, чем я успела произнести сообщение вслух.
— Это я Денису за свою коммуналку перечисляю. Он там всё оплачивает, а мне самой ехать неудобно.
Восемь тысяч восемьсот гривен — ровно столько ей каждый месяц отдавали квартиранты за её однокомнатную квартиру на Юго-Западном. Коммунальные там тянули максимум на две тысячи.
Я надела куртку и принялась искать ключи. Мои ключи теперь висели на её крючке, а на моём болтался её зонт. Уже в дверях я услышала за спиной:
— Наташ. А квартира у тебя только на тебя оформлена? Андрей в документах никак не значится?
— А вам зачем?
— Да просто так. Тамара интересовалась.
В среду я пришла домой около половины девятого. Смена закончилась в восемь, потом ещё дорога автобусом.
В прихожей стоял резкий запах мебельного лака. В маленькой комнате, где когда-то жила мама, а с февраля устроилась свекровь, у окна громоздился её полированный шифоньер. Он занял место тумбы, на которой всю жизнь стояла мамина швейная машинка.
Эту машинку я помнила столько, сколько помнила себя. Чугунная, с ножным приводом и откидной крышкой. На ней мама шила мне платье на выпускной, а потом я сама строчила на ней занавески едва ли не для половины подъезда. Чехол мама сшила собственноручно — из синего плюша, с маленьким кармашком для шпулек.
— Валентина Тимофеевна, а где машинка?
— Я вынесла её к контейнерам. Не переживай, не выбросила. Поставила аккуратно, кому-нибудь пригодится. У тебя она всё равно только пыль собирала.
— Как вы вообще её вынесли? Она килограммов тридцать весит.
— Грузчики помогли. Денис заказал доставку, мой шифоньер привезли. Квартиранты съезжают, мебель девать некуда. Остальное Денис уже куда-то пристроил.
— Но у них же договор был до лета.
— Расторгли по обоюдному согласию. Это моя квартира, Наталья, и мои дела, а не твои.
Я выскочила во двор прямо в тапках. Возле мусорных контейнеров ничего не было. Только на лавочке рядом валялся синий плюшевый чехол — кто-то снял его и бросил.
Я опустилась на скамейку, положила чехол на колени, разгладила ткань и сложила пополам. Потом снова развернула и сложила уже по швам — так, как складывала мама. В кармашке тихо звякнули две шпульки.
— Не сиди тут, застудишься, — сказала Лидия Павловна с третьего этажа, подходя со своей таксой. — Машинка у меня. Тяжёлая, мы с внуком её в лифт еле втащили.
— Лидия Павловна…
— Я как увидела, сразу поняла, чья вещь. Ухоженная, чехол самодельный. Такое хозяйка на мусорку не понесёт. Такое выносит тот, кто в доме живёт гостем, а распоряжается, будто хозяин. Позови своего Андрея, пусть забирает.
Андрей спустился на третий этаж, молча поднял машинку и всю дорогу в лифте тяжело сопел. Поставил её в нашей спальне, возле шкафа, потому что у окна в маленькой комнате теперь стоял свекровин шифоньер.
— Мам, зачем ты так? — спросил он в коридоре.
— Я хотела как лучше. А она смотрит на меня так, будто я что-то украла.
— Наташ, она ведь не со зла, — уже в спальне тихо сказал мне Андрей. — Она пожилой человек. Давай не будем раздувать.
За двадцать восемь лет брака я прекрасно выучила, что у Андрея означает это «давай не будем». Перевод всегда один: потерпи, Наталья, тебе же несложно.
Ночью я решила запустить стирку и начала складывать вещи в барабан.
