Часть II: Приговор
Гром грянул утром 31 декабря. Дмитрий ворвался в комнату, на ходу застегивая часы.
— Катя, слушай внимательно. В этом году отмечаем у нас. Я пригласил весь отдел, руководство и, конечно, родителей с братом. Всего тридцать человек.
Екатерина пошатнулась, схватившись за край стола.
— Дима, ты с ума сошел? Я едва хожу. Какое руководство? Какие тридцать человек? Мне нужно лежать, врач запретила любые нагрузки!
Дмитрий обернулся, и в его глазах она увидела незнакомую, злую холодность. Его лицо исказилось в гримасе раздражения.
— Мне плевать, что у тебя там тянет! Чтобы я пришел вечером, и стол на тридцать человек был накрыт! Квартира должна блестеть. Я уже маме пообещал, что всё будет в лучшем виде. Она приедет проверять в семь вечера. Если ты меня опозоришь — пеняй на себя.
Он хлопнул дверью так, что в серванте звякнул хрусталь. Екатерина осталась одна в звенящей тишине. Она начала чистить картофель, превозмогая тошноту и острую боль в спине. Время тянулось как густой сироп. К полудню она поняла: началось. Резкая боль прошила тело, а по ногам потекло что-то теплое.
Дрожащими пальцами она набрала номер мужа.
— Дима… воды. Отошли воды. Пожалуйста, приедь, мне страшно…
— Плевать, что у тебя отошли воды! — взревел он в трубку. — Слышишь? Плевать! Ты это специально подстроила, чтобы сорвать мне праздник и унизить перед матерью? Чтобы к моему приходу всё стояло на столе! Вызывай такси, если приспичило, но дом должен быть готов!
Короткие гудки оборвали последнюю нить, связывавшую её с этим человеком. Екатерина медленно опустила телефон. Боль на мгновение отступила, уступив место ледяной, кристально чистой ясности.
Часть III: Последний натюрморт
Она не стала звонить в скорую сразу. Сначала она набрала отца.
Иван Сергеевич, бывший кадровый офицер, примчался через двадцать минут. Увидев дочь — бледную, с мокрым подолом, но со странным, застывшим взглядом — он молча подхватил её сумку.
— Папа, подожди, — тихо сказала она. — Помоги мне донести это до стола.
В центре гостиной стоял огромный раздвижной стол, накрытый белоснежной скатертью. Екатерина взяла черный маркер и размашисто, крупными буквами, написала прямо по ткани:
