– Она и правда каждый раз преподносит тебе одно и то же…
– Ежегодно. Ни одного исключения.
– Я считал… ну, что ты сгущаешь краски. Думал, то полотенца, то ещё что-нибудь.
Я без слов протянула ему список, который набросала, пока доставала коробки. Год, дата, её подпись.
– Они одинаковые, – тихо произнесла я. – Понимаешь? Не просто полотенца. Абсолютно идентичные. Та же фирма, тот же оттенок, тот же размер. Она намеренно выбирает именно их. И так каждый год.
Ростислав опустился на табурет, который я освободила, и долго вглядывался в строки.
– Я ей позвоню.
– Зачем?
– Спрошу напрямую.
– Ростислав, может, не стоит? Мне хотелось только, чтобы ты…
– Нет. – Он поднял глаза, и в них появилось что‑то непривычное, серьёзное. – Двадцать лет, Оксанка. Двадцать лет я думал, что мама просто не умеет выбирать подарки. А это… это уже закономерность.
Он взял телефон.
Я хотела выйти, дать ему поговорить без свидетелей, но не смогла сдвинуться с места. Встала у окна, повернувшись к нему спиной, и слышала каждое слово.
– Мам, привет. Да, всё хорошо. Слушай, мы тут с Оксанкой шкафы перебираем… Да, планируем ремонт. Мам, хотел спросить. Ты Оксанке на день рождения каждый год полотенца даришь, верно? Нет, она не жаловалась. Я сам увидел. Их тут двадцать комплектов, мам. И все одинаковые. Почему именно полотенца?
Пауза.
Я слышала его дыхание и скрип табурета под ним.
– Что? Мам, повтори, не расслышал.
Ещё одна пауза. Дольше прежней.
И затем голос Тамары – даже через динамик он звучал отчётливо и громко, словно она находилась рядом:
– Потому что она в этом доме прислуга. Пусть знает своё место.
Повисла тишина.
Плотная, тягучая.
Ростислав медленно опустил телефон. Он даже не завершил вызов — просто положил его на стол экраном вниз.
Я обернулась.
Он сидел неподвижно, с таким выражением лица, будто только что рухнуло всё, во что он верил.
– Ростислав…
– Подожди.
Он поднялся, подошёл к столу с полотенцами и начал сгребать их в охапку — первый комплект, второй, третий. Плёнка шуршала, банты мялись под пальцами.
– Где у нас большой мешок? Тот, что для мусора?
– В кладовке, на верхней полке. Но зачем…
– Принеси, пожалуйста.
Я принесла.
Ростислав молча складывал полотенца в мешок. Все до одного. Спокойно, размеренно, будто выполнял неотложную задачу.
– Ростислав, что ты делаешь?
– Отвезу матери.
– Сейчас?
– Да.
Он уехал около шести вечера.
Вернулся к десяти.
Я сидела на кухне, бесцельно прокручивая ленту новостей и не вникая ни в одно слово. Когда хлопнула входная дверь, я вздрогнула так, что телефон выскользнул из рук.
Ростислав вошёл на кухню. Без мешка. Лицо уставшее, но иное — словно он избавился от невидимой тяжести.
– Оксанка.
– Да?
– Мне нужно сказать тебе кое-что.
Он сел напротив, взял мою руку — мои холодные пальцы утонули в его тёплых ладонях.
– Я был слеп. Двадцать лет ты жила рядом с этим, а я ничего не замечал.
– Ростислав, ты не мог знать…
– Мог. Должен был. Она и при мне… говорила разное. Не про полотенца — другое. Что ты готовишь неправильно. Что вещи складываешь не так. Что в твоём возрасте пора бы научиться гладить рубашки без единой складки. Я считал — это просто её характер. А на самом деле… это было вот это.
Он замолчал, переплетая свои пальцы с моими.
– Что она сказала, когда ты приехал?
Ростислав криво усмехнулся:
– Сначала не поняла, зачем я привёз мешок. Потом, когда я вывалил всё на её диван, начала кричать, что вещи хорошие, что я сошёл с ума. Я спросил: «Мам, ты правда считаешь Оксанку прислугой?» Она ответила: «А кем ещё? Пришла в готовый дом, на всё готовое. Детей не родила. Какая от неё польза?»
Мне стало плохо.
