— Мария плитку уже выбрал, Екатерина. Не злись, — обыденно бросил Игорь из комнаты, пока я в прихожей пыталась справиться с заевшей молнией на сапоге. — Я твою тринадцатую ей отправил, там как раз на чешскую выходит. Ты же от этого не разоришься?
— Мария плитку уже выбрал, Екатерина. Не злись, — тем же ровным тоном повторил он, словно речь шла о покупке хлеба.
— Я твою тринадцатую ей перевёл, на чешскую как раз хватает. Ты ведь не обеднеешь?
Бегунок на левом сапоге сухо хрустнул и вцепился в складку кожи. Я застыла, согнувшись в неудобной позе, ощущая, как к щекам приливает жар.
В сумке пискнул телефон. Я достала его и посмотрела на экран. Высветилось: «Зачисление: Премия. Сумма: 34 200 гривен». И тут же — уведомление о списании. Остаток — ноль.
Тридцать четыре двести. Именно столько стоили две недели без единого выходного. Столько же — пальто песочного оттенка, на которое я засматривалась. Я уже представляла, как иду в нём по улице. А теперь вместо него — плитка. Чешская. Для Мария.
— Екатерина, ты там уснула? — лениво окликнул Игорь.
— Борщ сейчас убежит, а ты всё у порога стоишь.
Я распрямилась. Молния наконец поддалась с жалобным скрипом. Сапогам шёл четвёртый год. Когда‑то они были отличными, но ничто не служит вечно.
Свекольный след на тарелке
На плите тихо булькала кастрюля с борщом. Я налила Игорь полную тарелку. Он вошёл на кухню, придерживая растянутые треники — резинка совсем ослабла. Опустился на стул и, не отрываясь от телефона, продолжил что‑то листать; оттуда время от времени доносились глухие хлопки.
— Игорь, я на то пальто три месяца смотрела, — произнесла я, садясь напротив.
— Ты вообще осознаёшь, что сделал? Это всё равно что залезть ко мне в кошелёк.
Игорь, будто не слыша, спокойно отправлял в рот ложку за ложкой.
