Из её комнаты донёсся негромкий щелчок замка.
— Анна, — позвал Сергей.
— Что? — отозвалась она из‑за двери.
— Ты не одна.
Она не ответила словами — только коротко кивнула, хотя он этого не видел, и дверь закрылась без хлопка, плотно, с тем особым звуком, когда человек не злится, а просто хочет, чтобы к нему не входили без разрешения.
Ольга медленно опустилась на стул, будто ноги вдруг стали ватными.
— Ну что, довольны? — бросила она устало.
— Нет, — спокойно ответил Сергей. — Но по крайней мере мы больше не врём.
Он взял со стола упаковку с новыми свечами, которые утром принёс из магазина, и спрятал обратно в пакет. Криво усмехнулся.
— Запасся, как чувствовал.
Оксана села напротив. Пальцы у неё мелко подрагивали, и она спрятала руки под стол, чтобы этого никто не заметил.
— Ты теперь меня тоже ненавидишь? — тихо спросила она.
Сергей долго не поднимал глаз. Смотрел на стол: на влажный круг от стакана, который Анна так и не допила, на рассыпанную крошку запеканки, на плюшевого зайца с перекошенным ухом.
— Нет, — произнёс он наконец. — Но мне трудно смотреть на тебя. И, наверное, это хуже.
Оксана едва заметно кивнула. Она и сама чувствовала то же самое.
— Я всегда думал, что самое страшное — когда в семье кто‑то уходит, — продолжил он. — А оказалось, страшнее, когда остаются, но годами молчат.
Ольга взяла сумку, будто собираясь сбежать от этих слов.
— Я правда хотела, чтобы всем было лучше, — проговорила она.
— Я знаю, — устало сказала Оксана. — Только легче от этого не становится.
— Мне уйти?
— Да.
Ольга поднялась, но у выхода из кухни задержалась.
— Если она решит встретиться с ним — не удивляйся.
— Не буду.
— И если он окажется не тем чудовищем, каким мы его представляли…
— Мам, пожалуйста. Иди.
Ольга ушла, унося с собой запах духов и привычку оставлять за собой последнее слово. Когда входная дверь закрылась, в квартире стало непривычно просторно и гулко.
Сергей собрал конверты со стола, аккуратно выровнял их и положил перед Оксаной.
— Прочитай всё сама. Чтобы потом не говорить ей, что «не помнишь».
— Хорошо.
— И ещё.
— Что?
— Не беги сейчас к ней. Дай ей побыть одной.
— А если…
— Оксана. Не делай, как тебе легче. Сделай так, как нужно ей.
Он сказал это без упрёка, почти спокойно. И впервые за долгие годы она не стала спорить.
Вечером никто не пришёл. Анна сама написала подругам, что праздника не будет. Торт остался на холодильнике, накрытый полотенцем. Старые свечи и новые лежали рядом — одинаково ненужные. За окном быстро стемнело; во дворе блестел мокрый асфальт, в лужах дрожали жёлтые отражения окон. Из комнаты Анны долго не доносилось ни звука.
Оксана сидела на кухне и читала письма. Одно за другим.
Тарас писал просто, без витиеватых фраз. О работе на складе. О съёмной комнате с облупленными стенами. О том, как однажды во дворе увидел девочку и на секунду решил, что это Анна, хотя по возрасту не сходилось. О том, что не хочет вторгаться в чужую жизнь грубо, «в сапогах», но хотя бы фотографию дочери хотел бы увидеть. О том, как два его письма вернулись обратно без объяснений — и тогда он понял: перед ним закрывают дверь не тишиной, а чьими‑то руками.
На одном листке была всего одна фраза: «Если ты сама так решила, я больше не буду ломиться. Но знай — я пытался».
Эти слова лежали перед Оксаной дольше остальных. В них не было ни просьбы, ни надежды. Только сухая констатация: человек постучал. Ему не открыли. Он ушёл.
Ближе к ночи Сергей вернулся на кухню, поставил перед ней кружку с чаем. Всё тот же жест, та же кружка — утро начиналось с неё и этим же почти завершалось.
— Прочитала? — спросил он.
— Почти.
— И что?
— Всё хуже, чем я думала.
— Хорошо, что ты это видишь.
Она подняла на него глаза.
— Ты останешься?
Он посмотрел спокойно, но в этом спокойствии сквозила усталость.
— Сегодня — да. А завтра посмотрим.
Ответ был честным. И от этой честности внутри у неё стало пусто.
Дверь в комнату Анны открылась, когда кухонные часы показали без пяти одиннадцать. Она вышла в домашней футболке, волосы распущены, глаза сухие, только веки покрасневшие. В руке — телефон.
— Я ему написала, — сказала она.
Оксана резко поднялась.
— Что именно?
— Что получила посылку.
— И?
— Что пока не готова звонить. Но письма прочитала.
— Он ответил?
— Почти сразу.
— Что написал?
Анна села и посмотрела на экран, словно решая, стоит ли читать вслух.
— «Спасибо, что ответила. Это уже много». И всё.
Сергей тихо выдохнул.
— Нормально, — произнёс он.
— Наверное, — пожала плечами Анна.
Оксана снова опустилась на стул.
— Ты хочешь встретиться с ним?
— Не знаю. Сейчас — нет.
— Я могу поехать с тобой, если…
— Нет, — перебила Анна. — Если поеду, то не с тобой.
Это было честно. И больно.
— С Сергеем? — неожиданно для себя спросила Оксана, назвав мужа по имени.
Анна впервые за день посмотрела на неё без колкости.
— Может быть. А может, одна. Потом решу.
Сергей молчал, лишь провёл ладонью по столу, будто смахивал невидимую пыль.
— Ты можешь злиться столько, сколько нужно, — тихо сказала Оксана. — Я не буду оправдываться словами «так было лучше». Лучше не было. Просто я тогда оказалась слабее, чем думала.
Анна опустила взгляд на зайца, лежавшего между ними.
— Ты всегда казалась сильной.
— Это легко, когда никто не знает, из чего сделана эта сила.
Анна осторожно коснулась перекошенного уха игрушки.
— Я правда его держала?
— Да, — ответил Сергей. — Когда не хотела засыпать.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что потом ты точно так же засыпала у нас дома. Только уже с другой игрушкой. А ухо теребила так же.
Анна чуть улыбнулась.
— Ты и правда всё замечал.
— Приходилось.
Оксана смотрела на них и вдруг ясно поняла то, от чего столько лет отворачивалась: любовь не даёт права присваивать. Нельзя удерживать человека только из страха его потерять. Ни мужа. Ни ребёнка. Ни прошлое.
— Я завтра поеду туда, где он живёт, — вдруг сказала Анна.
Оксана вздрогнула, но промолчала.
— Не на встречу. Просто посмотреть. Почтовое отделение, двор, улицу. Не знаю зачем.
— Хочешь, отвезу? — спросил Сергей.
— Да.
— А я? — едва слышно произнесла Оксана.
Анна долго молчала.
— Тебе лучше остаться дома.
В этих словах не было наказания. Скорее, впервые честное распределение ролей.
— Хорошо, — сказала Оксана.
Ночью она не сомкнула глаз. Лежала и слушала, как на кухне тикают часы. Раньше этот звук казался обычным, домашним. Теперь в каждом щелчке слышалось одно и то же: поздно. Поздно. Поздно. Потом она поняла — это не часы. Это память умеет говорить механически.
Под утро она вышла на кухню. На подоконнике лежал заяц. Рядом — сложенный пополам чек и почти догоревшая маленькая свеча, одна из тех коротких, которые Сергей утром назвал неподходящими.
Огонёк дрожал, воск стекал неровной прозрачной лужицей.
Оксана взяла игрушку. Плюш был тёплый от комнатного воздуха, привычный на ощупь. Она осторожно расправила ухо, но оно снова бессильно наклонилось набок. Значит, так и должно быть.
За спиной тихо скрипнул пол. Сергей вошёл сонный, налил воды. Увидел зайца в её руках, подошёл и двумя пальцами поправил неровный шов на ухе, словно это действительно могло что‑то изменить.
Он ничего не сказал.
И она тоже.
После такой ночи слов оставалось меньше, чем правды. А правды, наконец, стало достаточно.
