Я помнила тот августовский день так отчётливо, словно он случился вчера: горячий песок под босыми ногами, сладковатый запах варёной кукурузы, которую мы покупали у женщины на набережной, его обгоревшие плечи и моё ворчание, что нужно было намазаться кремом. Мы тогда спорили — ехать ли в горы на экскурсию или остаться в гостинице. В итоге махнули рукой на всё и проспали почти до полудня, проснувшись от смеха детей за окном.
— Он не расставался с этим снимком, — тихо произнесла Мария. — Носил в бумажнике. И после нашей свадьбы тоже. И после вашего развода. Повторял, что это самое светлое, что было у него в жизни.
Слова будто разрезали что‑то внутри. Я не выдержала — слёзы хлынули сами собой. Горячие, горьковатые, они стекали по щекам и падали прямо на потёртую фотографию, размывая края. Я даже не пыталась их сдержать. Мария смотрела на меня так, словно и сама едва держалась; её ресницы блестели от влаги. Мы сидели напротив друг друга на тесной кухне — две женщины, которые ещё совсем недавно не могли слышать имён друг друга без злости, — и плакали об одном и том же человеке.
— Почему он ушёл? — наконец смогла выговорить я. — Если всё это было правдой, зачем ему понадобился развод?
Мария сглотнула, собираясь с силами.
— Он знал о диагнозе ещё до того, как подал заявление. Скрывал. Говорил, что справится сам и не хочет, чтобы вы проходили через больницы и страх. А когда встретил меня… нужно было срочно оформить брак, чтобы я получила регистрацию. Он боялся не успеть. И развёлся с вами не из-за предательства. Он хотел, чтобы вы были свободны. Чтобы не чувствовали вины, если с ним что-то случится.
Я закрыла лицо ладонями. Вот оно как… Мой упрямый, благородный, невозможный Тарас. Он всегда всё решал в одиночку. Всегда считал, что знает лучше, как мне будет легче. Даже уходя, он пытался меня защитить — от беспомощности, от запаха лекарств, от долгих ночей у больничной койки. А я полгода носила в себе ненависть. Полгода называла его предателем. Полгода проклинала тот день, когда он поставил подпись под разводом.
Когда я убрала руки, Мария сидела, опустив голову. Я заметила, как дрожат её пальцы — тонкие, почти девичьи. И этот заштопанный рукав… Позже, уже за второй чашкой чая, она призналась, что пальто Тарас купил ей на последние деньги перед госпитализацией. От этой детали у меня снова перехватило дыхание.
Теперь я смотрела на неё иначе. Передо мной была не соперница, а растерянная девочка, которую мой муж — мой глупый, добрый муж — пытался спасти, не привлекая никого. И внезапно я почувствовала, как злость уходит. Сначала медленно, потом окончательно. Камень, который полгода лежал где‑то под сердцем, будто растворился. Осталась странная лёгкость — такая бывает, когда после долгой болезни внезапно спадает жар.
— В какой он больнице? — спросила я тихо.
В её взгляде мелькнула осторожная надежда. Мария назвала адрес. Я кивнула.
— Подожди меня… Нет, поедем вместе. Дай мне минуту переодеться.
В спальне я плотно закрыла дверь и прислонилась к стене, стараясь выровнять дыхание. Перед глазами снова возникла та фотография: море, солнце, его улыбка. Где ты был всё это время, Тарас? Где ты лежал, пока я мысленно вычёркивала тебя из своей жизни?
Я быстро сменила одежду, взяла сумку и проверила, на месте ли конверт с деньгами, которые берегла «на всякий случай». Похоже, этот случай настал — только совсем не такой, каким я его представляла.
Мы вышли из подъезда вместе. Мария зябко поёжилась в своём старом пальто, и я, не раздумывая, сняла с себя мохеровый шарф — тот самый, что Тарас подарил мне три года назад, — и накинула ей на плечи. Она удивлённо посмотрела на меня, потом тихо кивнула в знак благодарности.
Дорога до больницы прошла почти в тишине. Каждая из нас была погружена в собственные мысли, но это молчание уже не давило. В нём не было прежней враждебности — только общее напряжённое ожидание. Когда впереди показалось здание стационара, я вдруг почувствовала, как внутри всё сжалось: ещё несколько шагов — и мне придётся открыть дверь, за которой лежит человек, которого я так долго не понимала.
