— Значит, я и делю, — спокойно закончила Оксана.
Тарас резко поднялся с кровати, словно его подбросило.
— Это уже перебор! Ты не имеешь права так себя вести!
— А почему не имею? — её голос оставался ровным.
— Потому что речь о моих родителях!
— И что из этого?
— Ты выставляешь меня в дураках! Как я им в глаза посмотрю?
— Очень просто. Скажешь, что сам приготовил ужин для своей семьи. В этом есть что‑то постыдное?
Он нервно зашагал по комнате, сжимая пальцы так, что побелели костяшки.
— Ты мелочная! Жадная до невозможности! Перед моими родителями считаешь каждую копейку!
Оксана аккуратно закрыла книгу и взглянула на мужа без раздражения.
— Тарас, ты сам предложил раздельный бюджет. Я лишь следую нашим договорённостям.
— Я не думал, что ты воспримешь это буквально!
— А как нужно было? Выборочно?
— По‑человечески! Не превращать всё в бухгалтерию!
— Каждый месяц я трачу около сорока тысяч гривен на продукты. И значительная часть уходит на приёмы твоих родственников. Я больше не намерена оплачивать это одна.
— Значит, всё-таки жадничаешь!
— Нет. Я просто не хочу содержать чужих людей за свой счёт.
Его словно прорвало. Он кричал, обвинял её в чёрствости, в эгоизме, в том, что она разрушает семью. Оксана не перебивала. Не спорила. Сидела и слушала, как будто речь шла не о ней.
— Ты всегда такой была! — срывался Тарас. — Вечно экономишь, вечно недовольна! Я устал от этого! Устал жить под постоянные упрёки! Ты мне жизнь отравляешь!
Она медленно поднялась, подошла к шкафу и достала дорожную сумку.
— Ты что делаешь? — его голос оборвался.
— Собираю вещи.
— Куда ты собралась?
— К подруге.
— Из‑за ужина? Ты серьёзно?
— Дело не в ужине. А в том, что ты только что сказал.
— Я не это имел в виду!
— Именно это и имел.
Она складывала вещи без суеты: джинсы, пару футболок, бельё, косметичку, документы. Зарядное устройство бросила сверху. Тарас стоял рядом, потерянный.
— Оксана, давай поговорим спокойно.
— Мы уже поговорили.
— Я вспылил!
— Ты озвучил то, что давно думаешь.
В этот момент раздался звонок в дверь. Тарас вышел в прихожую и вернулся вместе с родителями. Галина сразу заметила сумку.
— Что происходит? — резко спросила она.
— Спросите у своего сына, — ответила Оксана, не повышая голоса.
— Тарас, объясни!
Он заговорил быстро, сбивчиво:
— Она отказывается готовить для вас. Говорит, что это мои траты.
Галина поджала губы.
— Это правда?
— Да.
— Но мы же семья!
— Вы — родители Тараса. Это его семья.
— Вот как ты заговорила? — возмутилась свекровь. — Слышишь, что она несёт?
Богдан вошёл следом, оглядел комнату.
— В чём шум?
— Невестка заявляет, что мы ей чужие!
— Оксана, тебе не стыдно? — строго сказал он. — Мы родители твоего мужа!
Она застегнула молнию на сумке и надела куртку.
— Простите, но я ухожу.
— Куда это? — возмутилась Галина и шагнула к двери.
— Это уже не ваше дело.
— Ты не можешь так просто взять и уйти!
— Могу.
— Ты разрушаешь брак!
— Нет. Это сделал ваш сын, когда назвал меня жадной только за то, что я отказалась оплачивать его гостей.
— А кто ты ещё после этого? — вспыхнула свекровь. — Нормальная жена принимает родню мужа с радостью!
Оксана обошла её и направилась к выходу. Тарас перехватил её за запястье.
— Не уходи. Пожалуйста.
Она спокойно освободила руку.
— Отпусти.
— Оксана…
— Отпусти меня.
Он разжал пальцы.
Она вышла, тихо прикрыв дверь. За спиной ещё звучали возмущённые голоса, но она не обернулась. Спустилась по лестнице, вдохнула прохладный вечерний воздух.
На улице поймала такси, назвала адрес Ольги. Сев на заднее сиденье, достала телефон и написала: «Можно у тебя пожить какое‑то время?»
Ответ пришёл почти сразу: «Конечно. Приезжай».
Ольга открыла дверь без лишних вопросов и крепко обняла её.
— Что случилось?
— Потом расскажу. Можно я просто посижу?
— Конечно.
Оксана устроилась на диване. Подруга принесла чай, села рядом. В квартире было тихо. Три года брака пронеслись в голове одним сплошным эпизодом: бесконечные застолья, уборка после визитов, разговоры о «святой семье». И ни слова — о её усталости или желаниях.
Когда она впервые попыталась обозначить границы, её назвали скупой.
Слёзы так и не появились. Вместо них внутри разливалось спокойствие — холодное, ясное, почти отстранённое понимание того, что дальше всё будет иначе.
