Оксана стояла неподвижно, словно окаменев, и чувствовала, как внутри неё что‑то треснуло окончательно и бесповоротно.
— Заберите свои вещи и уезжайте, — спокойно, почти без интонации произнесла она, обращаясь к Светлане Викторовне.
— Да как ты смеешь со мной так разговаривать?! — взвилась та. — Тарасик, ты слышишь, что она себе позволяет?
— Оксана, замолчи! — гаркнул Тарас так резко, что в комнате на секунду стало глухо.
Она посмотрела на мужа долгим, изучающим взглядом — будто видела его впервые. Ни слёз, ни крика. Затем молча развернулась, ушла в спальню и плотно прикрыла дверь. Опустилась на диван. Пальцы дрожали, но лицо оставалось спокойным.
Спустя полчаса свекровь, всхлипывая, уехала. Тарас довёл мать до такси, а вернулся с мрачным, каменным выражением лица. Прошёл мимо жены, даже не взглянув в её сторону. Схватил подушку, плед и бросил их на кресло.
— Буду спать здесь, — сухо сообщил он.
Оксана ничего не ответила.
Следующие дни превратились в демонстративную осаду. Тарас перебрался на раскладное кресло, разговаривать отказывался, готовил себе отдельно, тарелки ставил громко, почти с вызовом. По вечерам нарочно увеличивал громкость телевизора и засиживался допоздна. Квартира наполнилась ледяной тишиной и натянутым напряжением, словно между ними пролегла невидимая граница.
Оксана устала. От постоянного давления. От этого показного страдания. От попыток вызвать чувство вины. Больше всего — от ощущения, что её жизнь постепенно перестаёт принадлежать ей.
В среду вечером Тарас сменил стратегию. Подошёл к ней, когда она читала, и сел рядом. Глаза были покрасневшими.
— Оксана, прости меня. Я перегнул. Просто я волнуюсь за маму.
Она медленно подняла взгляд от страницы.
— Понимаю.
— Давай договоримся? Пусть она поживёт у нас месяц. Только месяц. За это время подыщет другое жильё. Я всё организую. Пожалуйста.
— Нет.
— Почему ты так упрямишься?
— Потому что знаю, чем это закончится. Месяц растянется на полгода, потом на год. А потом окажется, что она живёт здесь постоянно.
— Это временно! Клянусь!
— Тарас, твоим клятвам я больше не верю.
Он вдруг опустился перед ней на колени.
— Я прошу тебя! Ну что тебе стоит?
Оксана отодвинулась.
— Встань. Не надо унижаться.
— Я готов на всё ради мамы!
— А ради жены?
Он вскочил, лицо перекосилось.
— Если ты так, значит, ты мне не жена!
— Возможно, — тихо ответила она.
Дверь снова хлопнула.
В пятницу Тарас вернулся с новым аргументом.
— Маму выселяют. Хозяин продаёт квартиру. Через неделю ей нужно съехать.
Оксана отложила телефон.
— И?
— Ты серьёзно? Она останется без крыши над головой!
— Пусть арендует другое жильё.
— У неё нет денег на залог и аренду! Пенсия мизерная!
— Значит, можно переехать в область. Там дешевле.
— Оксана! — он почти сорвался на крик. — Ты хоть понимаешь, что говоришь? Пожилой человек окажется на улице! У тебя есть совесть?
Она медленно подошла к нему и посмотрела прямо в глаза.
— Ты мечтал жить с мамой? Отлично. Живите. Только не здесь.
Он замер.
— Что?
— Собирай вещи и переезжай к ней. Будете вместе.
— Ты меня выгоняешь?
— Я прошу тебя освободить мою квартиру.
— Это шутка?
— Нет. У тебя два дня.
Он пытался спорить, повышал голос, угрожал. Но, встретив её взгляд, понял: что‑то изменилось. В нём больше не было сомнений. Только твёрдость.
— Ладно, — процедил он. — Я уйду. Но ты ещё пожалеешь.
— Может быть. Но это моё решение.
Через два дня чемоданы были собраны. Одежда, ноутбук, папка с документами — всё уместилось в два больших чемодана. Он стоял у двери, словно ожидая, что она остановит его.
— Ты уверена? — спросил он в последний раз.
— Да.
— Ты жестокая.
— Возможно.
Дверь захлопнулась.
Тишина накрыла квартиру мгновенно, густо и непривычно. Оксана медленно прошла в гостиную, опустилась на диван и огляделась. Ни разбросанных носков, ни чужих кружек, ни раздражающего шума телевизора.
И вдруг пришло странное ощущение лёгкости. Будто с плеч сняли тяжёлый, давно вросший в кожу рюкзак. Дышать стало свободнее. Впервые за долгое время она почувствовала, что в этом пространстве снова принадлежит себе — и только себе.
