Мечты о выписке из роддома у меня всегда были почти сказочными: огромный букет, аккуратный голубой бант на конверте и счастливый муж, который бережно принимает сына из рук медсестры. Всё должно было быть красиво и трогательно. Но реальность оказалась куда прозаичнее. Тарас появился лишь спустя два часа после назначенного времени. Без цветов, без улыбки — раздражённый, дёрганый, то и дело смотрящий на экран телефона.
— Поторопись, Оксана, мне ещё в офис нужно заехать, — бросил он вместо приветствия.
Я тогда решила, что это обычное напряжение: первый ребёнок, новые расходы, ответственность. Я и представить не могла, что в его голове уже сложилась схема, как вычеркнуть нас из своей жизни.
Сын всю дорогу домой тихо сопел в конверте, а я едва держалась, мечтая о горячем душе и собственной постели. Наша небольшая двухкомнатная квартира на окраине казалась мне крепостью. Мы платили ипотеку уже второй год, я с любовью выбирала занавески, посуду, даже коврик у двери с рыжей лисой — всё было родным.
Автомобиль притормозил у подъезда. Я, шатаясь от слабости, вышла с малышом на руках. Тарас остался у багажника — якобы доставал вещи. Медленно поднявшись на третий этаж, я достала ключи… и застыла.
Вместо старого замка в двери поблёскивал новый, явно недавно установленный. Я попыталась вставить ключ — он даже не вошёл в скважину. В груди похолодело. «Не тот этаж?» — мелькнула нелепая мысль. Но коврик с лисой лежал на месте.
Я нажала на звонок. Тишина. Ещё раз. И снова. За дверью что‑то шевельнулось, и раздался приглушённый голос свекрови, Галины Петровны:
— Уходи, Оксана. Не шуми, ребёнка разбудишь.
— Галина Петровна, что происходит? Почему другой замок? Откройте немедленно! — я стучала всё сильнее, чувствуя, как подкашиваются ноги.
Сзади щёлкнули двери лифта. На площадку вышел Тарас. В руках у него был не пакет с моими вещами из роддома, а старый потёртый чемодан — тот самый, с которым я когда‑то приехала к нему из общежития.
— Зачем ты устраиваешь цирк? — произнёс он ледяным тоном.
— Объясни мне, что это значит! Почему меня не пускают в квартиру? Почему мои ключи бесполезны?
Он отвёл взгляд.
— Мы с мамой всё обсудили. Тебе сейчас нужен покой и свежий воздух. В городе ребёнку тяжело. Мама поживёт здесь, будет следить за порядком. А тебе лучше отправиться к своей матери в село. Там природа, молоко, огород.
Слова звучали как бред.
— В какое село? Это моя квартира тоже! Я здесь прописана! Где мои вещи? Где кроватка, которую мы купили неделю назад?
Тарас поставил чемодан у стены.
— Кроватку я вернул в магазин. Деньги понадобились маме на зубы. Остальные вещи частично здесь. Остальное… посмотрим. Внизу ждёт такси. Я оплатил дорогу до вокзала. Билет к твоей матери у водителя.
Из-за двери снова донёсся голос Галины Петровны:
— Даже не надейся, девочка. Здесь тебе больше места нет. Сын наконец понял, кого пригрел. Езжай в свою деревню с этим прицепом.
Я стояла в полутёмном подъезде: на руках спящий Богдан, рядом — старый чемодан. Муж, с которым я прожила три года, развернулся и направился к лифту, даже не взглянув на сына.
И тогда я отчётливо поняла: если сейчас уйду, то потеряю всё окончательно. Но идти было некуда. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от банка: «Доступ к личному кабинету заблокирован. Основной номер изменён».
Он предусмотрел даже это. Мои декретные выплаты тоже оказались под его контролем.
Лифт закрылся с глухим стуком, и в груди стало пусто. Я осталась одна: трёхдневный ребёнок, облезлый чемодан и за дверью — женщина, которую ещё вчера называла мамой.
Я медленно опустилась на холодный бетон, стараясь не потревожить Богдана. В голове пульсировала одна мысль: «На мамины зубы». Он продал кроватку собственного сына ради имплантов для той, кто только что выставила нас за порог.
Дрожащими пальцами я набрала номер матери. Пароль ввела с третьей попытки — руки не слушались.
— Алло, мам… — голос прозвучал хрипло.
— Оксана? Вас уже выписали? Слава Богу. Почему ты так говоришь? Тарас сказал, что вы к нам собираетесь?
