— Дело не в деньгах, Дмитро, — перебила Оксана, чувствуя, как внутри всё наконец вырывается наружу. — Мне просто нечем дышать. Я словно заперта в этой квартире, в этом благополучии, где «всё предусмотрено». Я устала быть только твоей супругой и вечной невесткой твоей матери. Мне необходимо что-то своё. Пусть даже самое простое — мыть полы. Зато это моя работа. Никто не стоит над душой, не поучает, не оценивает каждое движение. Я делаю — и мне платят. Это честно.
В ответ — тишина. Она почти физически ощущала, как он собирается с мыслями. Оксана уже приготовилась к упрёкам, к запретам, к привычному: «Мама права».
Но Дмитро заговорил неожиданно спокойно:
— Почему ты не сказала мне раньше?
Она коротко усмехнулась:
— А ты бы поддержал? Сказал бы: «Попробуй, если хочешь»? Нет. Ты бы снова решил за меня. Ты давно не видишь во мне отдельного человека.
— Это не так… — неуверенно возразил он.
— Так, — твёрдо произнесла Оксана. — Ты первым делом спросил, зачем мне это. Ни слова о том, что я чувствую. И даже не извинился за маму. Она устроила сцену, оскорбила меня при людях, а ты молчишь.
В его голосе появилась знакомая растерянность:
— Она моя мать… Что я могу?
— Я не прошу выбирать между нами, — устало сказала Оксана. — Но мне важно, чтобы ты понял: я не откажусь от этой работы. По крайней мере сейчас. Она мне нужна.
— И сколько ты собираешься этим заниматься? — осторожно уточнил он.
— Столько, сколько посчитаю нужным, — спокойно ответила она. — И если тебя тревожит, что скажут окружающие, нам действительно стоит поговорить серьёзно.
После паузы он произнёс:
— Приезжай домой. Давай обсудим всё без крика.
Её сердце отозвалось облегчением.
— Хорошо. Я скоро буду.
Она закончила разговор, накинула куртку и вышла из подсобки. В салоне стояла тишина: зеркала блестели, пол отражал свет ламп, воздух пах чистотой. Оксана задержалась на мгновение, оглядывая результат своих усилий. Через полдня здесь снова будет шумно — клиентки, фен, разговоры, запах лака. А пока — порядок, созданный её руками.
На улице было прохладно, в воздухе ощущалась сырость и дыхание осени. Она шла к остановке и вдруг поняла, что давно не чувствовала такой лёгкости. Грудь больше не сжимало.
Дмитро ждал на кухне. Перед ним стояли две чашки давно остывшего чая. Услышав шаги, он поднялся и без слов обнял её — крепко, по-настоящему. Так он не обнимал её уже давно.
— Прости меня, — тихо сказал он, прижавшись щекой к её волосам. — Я был дураком.
— Знаю, — улыбнулась Оксана, уткнувшись в его плечо. — Но ты мой дурак.
На следующий день Тетяна Петровна обзвонила знакомых и поведала им, какая ужасная у неё невестка. В её версии истории исчезло упоминание о работе уборщицей, зато появилась красочная сцена, будто Оксана ни с того ни с сего нагрубила ей в салоне при посторонних.
Подруги, хорошо знавшие характер Тетяны Петровны, слушали с понимающими вздохами. Однако многие сомневались в полной правдивости рассказа.
Оксана же продолжала выходить на вечерние смены. Дмитро больше не поднимал вопрос о том, «зачем». Иногда он даже заезжал за ней после работы. Они ехали домой по освещённым улицам, обсуждая не счета и бытовые мелочи, а забавные истории из салона, странных клиенток и смешные недоразумения.
В «Шарм» Тетяна Петровна больше не возвращалась. Она выбрала другой, более дорогой салон и при случайных встречах демонстративно отворачивалась.
Но Оксану это уже не ранило. Она научилась ценить не чужое одобрение, а внутреннее спокойствие. В её душе поселилась тихая, уверенная гордость — та самая, что появилась в вечер, когда она впервые твёрдо сказала «нет» и осталась верна своему решению.
