— Оксана, ты где там пропала? Тащи салат, гости за столом ждут!
Я металась между плитой и столешницей, одновременно управляя двумя сковородками. На одной шкворчали котлеты, на другой томились шампиньоны в сметанном соусе. Из духовки настойчиво пищал таймер. Пальцы блестели от масла, фартук был весь в муке, а к виску прилипла влажная прядь волос.
— Сейчас иду, — бросила я в сторону коридора, даже не зная, услышал ли кто.
В просторной комнате новой квартиры нашего сына гудела компания — четырнадцать человек смеялись и переговаривались. У Ивана новоселье. Они с Анной перебрались в свою первую двухкомнатную на улице Космонавтов, и вся родня собралась «обмыть» переезд. Пришла сватья Тетяна Николаевна, деверь с супругой, мои дальние тётушки из Киева, трое молодых друзей ребят, соседка с третьего этажа, заглянувшая «просто на запах», бывший научный руководитель Анны с женой. Во главе стола, словно почётная гостья, восседала моя свекровь — Вера Петровна.
Рядом с ней устроился Сергей, мой муж. Лицо уже налилось румянцем, третья рюмка стояла почти пустой. Пиджак он снял, рубашку расстегнул на пару пуговиц — сидел вальяжно, как хозяин положения.
Иван предлагал не устраивать подвигов и заказать банкет в ресторане. Даже показывал мне прайс: пятнадцать человек по девять тысяч с каждого. Сто тридцать пять тысяч — кругленькая сумма. А у них ипотека, ремонт ещё не закончен, кухня толком не собрана.
— Нет, сын, — ответила я тогда твёрдо. — Не будем позориться покупной едой. Я всё приготовлю сама.
«Сама» означало четыре дня без передышки. Во вторник — список продуктов на две страницы. В среду — закупка в гипермаркете: четыре тяжёлых пакета, спина ныла до утра. В четверг мариновала мясо, прокручивала фарш, варила холодец. В пятницу с шести утра стояла у плиты. Куриные рулеты с черносливом. Огромная миска оливье на всю компанию. Селёдка под шубой в глубоком блюде. Винегрет. Ещё три лёгких салата. Котлеты, грибы в сметане, запечённая курица с картошкой. Пирог с капустой к закуске и вишнёвый — к чаю.
И это далеко не полный список.
Что сделал Сергей за эти дни? Один раз сходил за хлебом, потому что я забыла купить. Всё остальное время — диван, телевизор и неизменное: «Оксан, налей чаю».
Я носила блюда одно за другим: салаты, горячее, потом второе — ту самую курицу с картошкой, которая запекалась с самого рассвета.
— У тебя жена — золото, — громко обратилась Тетяна Николаевна к Сергею. — Столько всего наготовила! Серёж, помогал хоть немного?
Он беспечно махнул рукой, запихнул в рот кусок курицы и, не дожёвывая, заявил:
— Да что там помогать? Тарелки сполоснуть — и всё. Это ж бабские дела. Вот у меня на заводе — да, там труд, там ответственность. А здесь что? Порезала, перемешала, в духовку сунула — само приготовилось.
Я застыла на пороге кухни с пустым подносом.
Двадцать девять лет. Почти три десятилетия я прожила рядом с этим человеком. В девяносто седьмом мы расписались в районном загсе: я — в платье, перешитом из маминого, он — в своём единственном костюме, который потом надевал на каждый праздник. Родила ему двоих детей. Восемь лет назад, когда Иван поступил в институт, а Анна перешла в девятый класс, я окончательно взвалила всё на себя: работа на базе, смены, дом, подъёмы в пять утра, стирка по субботам, глажка по воскресеньям.
Я товаровед на оптовом складе. Десять часов на ногах — между складом и кабинетом. Возвращаюсь к семи вечера. И начинается вторая смена — домашняя. За восемь лет Сергей ни разу не сказал: «Оксан, отдохни, я сегодня сам».
Ни одного ужина он не приготовил. Ни одной своей рубашки не погладил. Ни разу не зашёл в поликлинику записать меня к врачу, хотя проходил мимо неё ежедневно.
Зато он — «кормилец». Принесёт зарплату, положит на тумбочку, разуется — и в кресло к телевизору.
Только вот кормилец — это громко сказано. Он мастер цеха на заводе. Моя зарплата больше его на двенадцать тысяч. Но об этом в доме не говорят. Табу. Стоит упомянуть — Сергей обижается и три дня ходит молча.
Я посмотрела на свои руки. Красные костяшки, короткие обломанные ногти. На среднем пальце свежий ожог — вчера схватилась за горячую сковороду. Ладони сухие, в мелких трещинах от бесконечного мытья посуды. Крем беру самый дешёвый — пятьдесят рублей за тюбик. Потому что «нечего деньги переводить, ты же не на свидания собираешься».
Это он мне сказал два года назад.
Я подняла глаза и тихо произнесла:
— Серёж, ты сейчас это серьёзно?
