В мусорном ведре торчали пустые упаковки: три коробки от пельменей и разорванная пачка замороженных сырников. Похоже, холодильник он выскреб подчистую.
Сергей повернулся ко мне. Осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, будто за эту неделю постарел. Щёки впали, ворот рубашки — той самой, голубой, которую он когда‑то испортил стиркой вместе с бельём, — сидел неровно.
— Вернулась… — выдохнул он.
— Вернулась, — спокойно ответила я.
Мы смотрели друг на друга, словно случайные люди, оказавшиеся рядом без всякой связи.
— Оксана, я… — он запнулся. — Я не со зла тогда. При всех… ну, глупо вышло. Я пошутил. Выпил лишнего. Ты же знаешь.
— Знаю, Серёж. У тебя всё — «шутка».
— Я, между прочим, всё перемыл. Каждый день. Ты представляешь, сколько там накопилось? До потолка почти. И этот налёт на тарелках — водой не берётся, оказывается. Надо средство лить.
— Конечно, надо средство, — кивнула я.
— И рубашку себе сам погладил, — добавил он, будто сдавая экзамен. — Впервые в жизни. Чуть воротник подпалил, но это ерунда.
— Прогресс, — сказала я ровно.
Он переминался.
— Ты… только не уходи больше.
Я не ответила. Прошла мимо, занесла сумку в спальню, потом вернулась. Достала из шкафа свою старую чашку с маленьким сколом — она у меня с восемьдесят девятого года. Заварила чай. Себе одной.
Села у окна. Тополь во дворе — как родной, каждую ветку знаю. Двадцать девять лет на него смотрю.
— Сергей, — произнесла я, не оборачиваясь. — Я переберусь в маленькую комнату. Пока так.
— Что значит «пока»? — он шагнул ближе. — Оксана, ты серьёзно?
— Мне нужно время. Хочу подумать.
— О чём тут думать? Я же всё отмыл!
Я повернулась и посмотрела ему прямо в глаза — серые, знакомые до боли.
— Ты неделю мыл посуду, Серёж. А я делала это двадцать девять лет. Почувствуй разницу.
Он опустился на табурет, закрыл лицо руками.
А я медленно пила облепиховый чай — тот самый пакетик, что прихватила из кафе, где сидела с Анной.
Прошёл месяц.
Сергей теперь моет посуду ежедневно. Не идеально — кастрюли иногда «переносятся» на завтра, но раковина больше не зарастает. Свекровь молчит. До меня доходят слухи, что она по всей родне рассказывает, какая я «жестокая» и как «опозорила мужа при людях». Брат Сергея как‑то позвонил ему с советом: «Да брось ты её, найдём помоложе». Сергей, как потом пересказала Анна, ответил коротко: «Замолчи», — и отключился.
Соседка с третьего этажа теперь отворачивается. Зато Тетяна Николаевна позвонила через несколько дней и сказала: «Оксана, ты смелая. Я бы не рискнула — духу бы не хватило».
На работе Людмила по утрам приносит мне кофе в термокружке. Шутит: «Ты теперь самостоятельная единица, тебя беречь надо».
Я сплю в маленькой комнате — на диване, где раньше Иван ночевал, когда учился. Сказала Сергею, что это временно. Месяц уже тянется это «временно». Он не уточняет, надолго ли. Видно, боится услышать правду.
Мы разговариваем — о погоде, об Иване, о том, перекрывать ли крышу на даче и стоит ли в этом году сажать картошку. Но тему новоселья он обходит стороной, словно грязную лужу. Я тоже не настаиваю.
Мой лавандовый шампунь стоит теперь отдельно, на своей полке. Сергей косится на флакон, но молчит. Лишь однажды спросил цену.
— Триста восемьдесят гривен, — ответила я.
Он тихо присвистнул — и больше ничего.
Иногда, слушая, как он на кухне звенит тарелками, я думаю: может, зря тогда всё это устроила? При сватье, при Вере Петровне, при соседке, которая теперь демонстративно не здоровается… Может, стоило поговорить дома, спокойно, без свидетелей? Вдруг бы понял?
Но потом вспоминаю бесконечные «спокойные разговоры» за эти двадцать девять лет. Как десять лет назад сказала ему за завтраком: «Серёж, мне тяжело одной». А он ответил: «Ну ты же женщина». И на этом всё закончилось.
Прошло десять лет. Ничего не изменилось.
Вспоминаю сорок семь тарелок после новоселья. Четыре дня у плиты. И лавандовый шампунь, который я позволила себе только в пятьдесят два года.
И понимаю: нет, не зря.
Хотя внутри всё равно что‑то точит. Ведь гостей было четырнадцать. И каждый видел. Теперь каждый судит — кто на моей стороне, кто против.
Скажите честно: я тогда перегнула палку при людях — или всё сделала правильно?
