Дорога показалась бесконечной, хотя ехать было всего ничего — три остановки. Обычно Анна шла пешком, но сейчас ей необходимо было спрятаться среди чужих людей, раствориться в гуле мотора и на несколько минут позволить себе не соображать. Просто сидеть и смотреть в окно.
За стеклом мелькали витрины, киоски с кофе, женщина с детской коляской у пешеходного перехода, стая голубей, дерущихся за крошки возле скамейки. Всё привычное, обыденное. Мир, в котором люди спорят о ценах и погоде, планируют отпуск и ругаются из‑за мусора. Мир, где мужья не утаивают от жён приговор врачей.
Только её мысли не желали останавливаться.
Полгода. Около ста восьмидесяти дней. Она мысленно отматывала время назад, будто старую кассету, и эпизоды выстраивались в цепочку, прежде казавшуюся хаотичной, а теперь — пугающе ясной.
Октябрь. Олег вдруг взялся за инструменты. Начал с протекающего крана. Анна тогда посмеялась:
— Ты что, на заслуженный отдых собрался? В мастера переквалифицировался?
Он лишь усмехнулся в ответ и ничего не объяснил.
Ноябрь. Он сам набрал Ларису. За двадцать один год их брака такое случалось считанные разы — и то по её настоянию. А тут — по собственной инициативе, почти сорок минут разговора. Анна стояла в дверях кухни и слушала, как он расспрашивает про давление, про соседку Валентину Ильиничну, про рассаду на подоконнике, смеётся, вспоминает что‑то давнее.
— С чего вдруг такая нежность? — спросила она после.
— Давно не общались, — спокойно ответил он.
Декабрь. В столе обнаружился конверт со страховкой: сумма увеличена. Она отметила это краем сознания и решила, что, наверное, на работе предложили выгодную программу.
Январь. Он стал молчаливее. Не отчуждённым — именно тише. Как будто прислушивался к чему‑то, недоступному другим. Вечерами садился в кресло, не включая телевизор, и долго смотрел на фотографию на стене: они втроём на море. Оксана маленькая, с пластмассовым ведёрком. Анна в нелепой панаме. И он — загорелый, крепкий, смеющийся.
Февраль. Он заметно осунулся. И начал приносить цветы без всякого повода. Тюльпаны. Хризантемы. Герберы. Анна сначала растерялась, потом заподозрила неладное, даже проверила его телефон, пока он был в душе. Ничего подозрительного — рабочие переписки да смешные видео с котами от напарника.
Март. Тот самый четверг.
Автобус резко затормозил. Анна вышла и медленно пошла к дому. Асфальт под ногами казался непрочным, словно она ступала по зыбкой поверхности. Двор — тот же: качели, лавочка, пожилая женщина со шпицем. Всё на своих местах, но ощущение — чужое.
Она не спешила внутрь. Поднялась на свой этаж, постояла у двери, вслушиваясь в тишину. Олег работал до шести — времени было достаточно.
Ключ повернулся в замке.
Первое, что она почувствовала, — запах краски. В коридоре блестел обновлённый косяк — тот самый, облупившийся ещё прошлым летом. Глянец был свежим, липковатым. В нём отражалось её лицо — размытое, словно чужое.
Анна прошла по квартире, как по залам выставки.
Кухня. Новый смеситель. Хром сиял холодом, ни капли воды не просачивалось. Всё безупречно.
Комната Оксаны. Книги аккуратно расставлены по высоте, новая гардина закреплена ровно, хотя дочь об этом не просила. Занавески пахли порошком — он их выстирал.
Спальня. Кровать застелена идеально, натянутое покрывало без единой складки. За двадцать один год он ни разу этого не делал. Всегда — она. А теперь постель выглядела так, будто её готовили к смотру.
Анна опустилась на край. Пружины тихо скрипнули — и этот звук будто что‑то сорвал внутри.
Она разрыдалась. Громко, неловко, с судорожными всхлипами, размазывая тушь по щекам. Потому что внезапно поняла: он не просто приводил дом в порядок. Он прощался. Закрывал незавершённые дела, ставил точки там, где годами говорил «потом». И теперь этого «потом» не осталось.
Его прощание было написано не чернилами. Оно складывалось из шпаклёвки, саморезов, свежих уплотнителей и выстиранных занавесок.
В 18:13 хлопнула входная дверь.
Анна уже сидела на кухне. Перед ней стояли две чашки чая — для неё и для него. Настой давно потемнел и остыл, но она не притронулась.
Олег вошёл, снял куртку, аккуратно повесил. Поставил ботинки ровно, носками к стене. Обернулся — и застыл.
Он увидел её глаза.
— Аня… что произошло?
Голос осторожный, почти шёпот.
— Присядь, — сказала она.
Он не сразу подчинился. Потёр шею сзади, как делал всегда в замешательстве, затем сел напротив, положил ладони на стол. Под лампой белели старые шрамы.
Двадцать один год эти руки держали её за ладонь, чинили розетки, строили полки, вели через гололёд.
— Мне звонил Богдан.
Тишина. Мгновение. Второе.
Лицо его осталось спокойным, только взгляд на секунду стал пустым, как окна заброшенного дома.
— Ясно, — произнёс он.
— Ясно? — внутри у неё вскипело что‑то тяжёлое. — Это всё?
Он провёл ладонью по клеёнке, будто разглаживая несуществующую складку.
— Полгода, Олег. Полгода ты знал. Ел со мной за одним столом. Ложился рядом. И ни слова.
— Я не хотел, чтобы ты…
— Чтобы я что? Переживала? Сходила с ума?
Он поднял глаза. В них не было слёз — их Анна видела всего дважды в жизни. Там стояла иная глубина — тихая, как зимняя ночь.
— Я не хотел, чтобы ты жила ожиданием, — медленно сказал он. — Это страшнее самой болезни. Когда ждёшь — каждый день как пытка. Я помню, как мама ждала отца полтора года. С каждым месяцем он слабел, а она будто старела на год за неделю. Мне было семнадцать. Я всё видел. Я не хочу такого для тебя.
Анна сжала зубы так сильно, что челюсть свело болью.
