Или тоже живёт рядом — и не замечает, не спрашивает, не видит?
Скалка мерно ходила по столу, отбивая тупой ритм. Почти как пульс — ровный, настойчивый.
Утром Анна набрала регистратуру и записала Олега к врачу на понедельник. Он не стал спорить. За завтраком сидел напротив, лениво разламывал вилкой омлет и молчал — но это было уже другое молчание. Не тяжёлое, не глухое, как раньше, а растерянное, будто человек, который долго нёс неподъёмную ношу и вдруг почувствовал, что её сняли с плеч.
— Булочки на столе, — тихо сказала Анна, пододвигая к нему тарелку. — Ночью пекла.
Он взял одну, отломил кусок. Ванильный аромат наполнил кухню.
— Очень вкусно, — произнёс он.
И улыбнулся. Впервые за долгие месяцы — не вежливо, не «чтобы не тревожить», а по-настоящему. Улыбка вышла чуть кривоватой, немного виноватой, но живой.
Анна поспешно отвернулась к раковине. Горло сжало так, что стало трудно дышать. Она включила воду и стояла, глядя в струю, слушая её шум и тихое его жевание за спиной. Самые обычные звуки — до боли привычные, домашние.
Вечером позвонила Оксана. Весело рассказывала про зачёт, про подругу, которая рассталась с парнем, про новую столовую в корпусе. Анна поддерживала разговор, смеялась там, где нужно, задавала вопросы. Голос держался ровно. Пока держался. О том, как и когда говорить дочери правду, она старалась не думать — всё придёт своим временем.
— Мам, а папа как? Я вчера звонила — он не ответил.
— Всё нормально. Работы много. Набери его завтра, он будет рад.
— Хорошо. Поцелуй его от меня. И скажи, что я люблю его.
Анна опустила телефон и на секунду зажмурилась.
В воскресенье Олег поднялся раньше неё. Она слышала, как он ходит по коридору, как хлопнула дверь ванной, как зашумела вода. Лежала, прислушиваясь. Через какое-то время он вошёл в спальню — уже одетый, аккуратно побритый, с ещё влажными волосами.
— Ань, поедем куда-нибудь? — спросил он.
Она приподнялась на локте.
— Куда именно?
— Не знаю. Просто выбраться. За город… или к набережной. Иван говорил, там кофейня новая открылась.
Анна внимательно посмотрела на него. Осунувшееся лицо, серые глаза, редеющие волосы, которые он раньше пытался скрывать, а потом махнул рукой. Обычный мужчина, сорок семь лет, инженер. Её мужчина.
— Дай мне пятнадцать минут, — ответила она и откинула одеяло.
Они выбрали набережную. Кофейня оказалась небольшой, с деревянными столами и запахом корицы и свежемолотого кофе. Олег заказал американо, Анна — капучино. Сели у окна. Река освободилась ото льда, но вода оставалась тёмной, тяжёлой, мартовской.
Они молчали.
Но это уже было не то молчание, от которого сжимается грудь. В нём не было пустоты. Скорее — осторожное перемирие. Или просто двое людей, которые знают правду и больше не прячут её друг от друга.
Олег вдруг протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Кожа его была тёплой, чуть шершавой.
— Я утром позвонил Оксане, — сказал он. — Пока ты спала. Не стал ничего рассказывать. Просто поговорили. Она про зачёт рассказывала.
Анна кивнула, переплетая его пальцы со своими.
— Сказала, что любит меня… — он замолчал, голос слегка дрогнул, будто стекло задрожало от проехавшей мимо машины. — А я снова не ответил. Не смог. Не понимаю, почему.
— Скажешь, — мягко произнесла Анна. — У тебя будет возможность.
Он посмотрел на неё внимательно. В его взгляде читался главный, страшный вопрос — тот, на который ни один врач не даёт абсолютного ответа. Будет ли?
Анна не отвела глаз.
— Будет, Олег. Ради этого мы всё и затеяли.
В понедельник они сидели в коридоре онкологического отделения. Стены были бежевыми, безжизненными. Воздух пах стерильностью — не хлоркой, а чем-то безымянным и холодным. Неподалёку пожилая женщина в платке вязала розовую вещицу и беззвучно шевелила губами, считая петли.
Олег сидел прямо, ладони лежали на коленях. Он не теребил шею, не оглядывался по сторонам. Просто ждал.
Анна достала из сумки булочку, завернутую в салфетку, и положила ему на колено.
— Поешь. С ванилью.
Он удивлённо взглянул на неё.
— Когда успела?
— Пока ты брился.
Он развернул салфетку, откусил. Жевал неторопливо. Крошки осыпались на брюки, но он не замечал.
Дверь кабинета распахнулась. Медсестра назвала его фамилию.
Олег поднялся, машинально поправил куртку, посмотрел на Анну. Она кивнула.
Он вошёл. Дверь закрылась.
Анна осталась в коридоре. Женщина с вязанием подняла глаза и едва заметно улыбнулась — той особенной улыбкой, которой обмениваются люди в общей беде: без слов, но с пониманием.
Анна ответила тем же.
Потом вынула телефон и открыла заметки. Написала заголовок: «Что делать дальше».
Первый пункт: «Разобраться с лечением — подробно».
Второй: «Позвонить маме».
Третий: «Поговорить с Оксаной».
И, помедлив, добавила четвёртый: «Сказать Олегу, что люблю. Вслух».
Слишком долго они выражали чувства иначе — делами, починенными кранами, свежими булочками, молчаливой поддержкой. Это важно, это много. Но иногда слова необходимы.
Вечером, уже дома, разбирая его сумку в поисках зарядки, Анна нечаянно выдвинула верхний ящик тумбочки. Зарядки там не оказалось. Зато лежал сложенный вчетверо лист в клетку.
Почерк Олега — аккуратный, мелкий, инженерный.
Список. Без названия.
— Кран в ванной — зачёркнуто.
— Дверца шкафа — зачёркнуто.
— Розетка на кухне — зачёркнуто.
— Полка у Оксаны — зачёркнуто.
— Покрасить косяк — зачёркнуто.
— Переоформить страховку — зачёркнуто.
— Позвонить тёще — зачёркнуто.
— Отложить Оксане на выпускной — зачёркнуто.
— Батарею в зале прокачать — зачёркнуто.
— Анне — сказать, что люблю.
Последний пункт остался нетронутым.
Анна стояла, держа лист обеими руками. Слёзы падали на бумагу, размывая клеточки. Она прижала его к груди и зажмурилась.
Из ванной донёсся шум воды — самый обычный вечерний звук. Живой.
Она аккуратно сложила листок обратно, убрала в ящик, вытерла лицо и вышла в коридор. Подошла к двери ванной и тихо постучала.
— Олег.
— Что? — отозвался он из-за шума воды.
— Ничего… Просто, Олег.
Короткая пауза.
— Я здесь, Ань.
Она прислонилась спиной к двери, чувствуя сквозь дерево тепло.
— Я знаю, — прошептала она. — Я знаю.
